Перейти на главную страницу





главная страница | наши сотрудники | фотобанк | контакт
 



  Цели и задачи Центра  
  Текущий комментарий  
  Тема  
  Автор дня  
  Социология и политика  

  Аналитика  
  Социологические исследования  
  Публикации и интервью  
  Новости  


Правящие слои в восточнославянских обществах: вопрос о доверии1


11.07.06

"Также и бедного смерда и убогую вдовицу
не давал я в обиду сильным, и за церковным
порядком и за службой сам следил".

Владимир Мономах



Об "элите крови", борьбе за престиж, традициях и готовых к самопожертвованию общественно полезных и жестоких хищниках, верно служивших престолу и отечеству

Один из основателей современной российской политической науки, принадлежавший в то же время к славному и доподлинно знающему механизмы власти племени "лукавых царедворцев", однажды довольно проницательно заметил, что, по его глубокому убеждению, "всякое правление черпает энергию не в народе, не в таких историей предопределенных или Богом данных факторах, как полученное ею в наследство материальное и духовное богатство, а в поддержке правящего слоя, который в марксистcкой терминологии значился господствующим классом, а теперь благозвучно именуется политической элитой. Речь идет о нескольких сотнях, может быть, даже десятках тысяч людей, принимающих решения, от которых зависит ход дел в обществе и государстве. В сущности, сумма этих решений и составляет основную эманацию власти. Если правящий слой достаточно сплочен, дисциплинирован, верит в полезность (в первую очередь для себя) существующей системы и, главное, готов сам лечь костьми, послать, если надо, на смерть своих сыновей, чтобы ее защитить, она обладает огромным запасом прочности, и никакой революции ее не смести"2.

В целом соглашаясь с этими словами, следует все-таки отметить, что, хотя господствующий класс ("элита") и "черпает свою энергию не в народе", однако легитимность его правления, равно как и вера в полезность, в том числе для самого себя, существующей системы в значительной мере зависит от уровня доверия избирателей к институтам государственной власти и их готовности хотя бы в минимальной степени воспринимать поддерживаемые элитой, в том числе за счет репрессивных механизмов, общественные отношения как справедливые (как с точки зрения распределения доходов, так и в формально-юридическом аспекте). Ведь, в конечном счете государство представляет собою не что иное как "отношение господства людей над людьми, опирающееся на легитимное (то есть считающееся легитимным) насилие", которое имеет "оправдание тогда, когда его считают справедливым"3.

Вне сомнения, приведенное выше мнение отражает не только личный жизненный опыт его автора - влиятельного и способного сановника со Старой площади - но и идущее от его карабахских предков, входивших на протяжении многих поколений в состав традиционной военно-дворянской знати, представление о том, что общественные привилегии должны окупаться верным служением сюзерену и государству, сопряженному с готовностью принести личную жертву. Из поколения в поколение в слоях традиционного правящего сословия или, иначе говоря, "элиты крови" (нобилитета, шляхты) пестовалось это стремление утвердить престиж своего господства, отличавшегося порою безудержной жестокостью, посредством обращения к идеям служения и самопожертвования. Воинственная готовность самим "лечь костьми" и "послать, если надо, на смерть своих сыновей" во имя защиты власти и своих привилегий обеспечивало основывавшейся на ценности "чести" моральный престиж господства поместного и служилого дворянства, являвшегося на протяжении столетий основой общественной иерархии, исправно выполнявшего функции по организации защиты страны от внешней угрозы и долгое время верившего в полезность, прежде всего для себя, существующей системы.

Описывая этос (систему моральных установок и образцов поведения) этих слоев во время своего путешествия в Британию после Первой мировой войны, Андре Моруа отмечал, что познакомившись "с Англией графств, традиционной, консервативной и при этом либеральной", он "увидел жизнь сельских дворян, которые вместе с лондонскими купцами долгое время составляли остов всей нации и еще продолжали играть немаловажную роль в армии, на флоте и в Foreign Office. У них хватало недостатков: упрямства, гордости, узости взглядов, - но они обладали и бесценными добродетелями: храбростью и целеустремленностью. Учитывая все, я находил, что они приносят пользу своей стране и, главное, всегда готовы ей служить"4.

Власть этой "элиты крови", основанная на воинственном этосе верности, служения и жертвы, носила исключительно традиционалистский характер. Защищая сюзерена и общественно-государственную систему, классический "дидыч"5 в то же время отстаивал права на свое имение, издавна принадлежавшее его пращурам. Такое господство было укоренено в определенной земле - пространстве, являвшемся "малой родиной". Привязанность к символическим ценностям этой "власти у себя дома" (дубовой аллее, посаженной прадедом; особняку, возведенном дедом; английскому парку, разбитому отцом) наделяла ее эмоциональным, романтическим и мифопоэтическим характером, столь близком немецким консервативным романтикам, русским славянофилам или же украинским последователям Вячеслава Липинского.

Обосновывая власть традиционного господствующего класса - наследственного шляхетства во главе с легитимным монархом - романтические идеологи наподобие Жозефа де Местра стремились при этом доказать, что привилегии нобилитета являются лишь следствием обязанностей в отношении управления и опеки, которые знать имеет перед своими подданными, за которых она несет ответственность. Личность здесь рассматривалась лишь как составляющая "органических сообществ", то есть сословий - коллективов, возникших естественно-историческим путем, а не вследствие произвольного вмешательства человеческого разума. Сословная иерархия и, таким образом, социальное неравенство рассматривались в рамках такой идеологии как явления совершенно "естественные".

При этом, как показал Торстейн Веблен, важнейшим условием формирования традиционных правящих слоев явилось утверждение "хищнического образа жизни (война или охота на крупную дичь или и то и другое", предполагающего усвоение занимающими руководящее положение мужчинами привычки "причинять ущерб силой или хитростью"6. Стяжательский характер этой власти был обусловлен тем, что в своих истоках она предполагала захват земли, наложение дани или же закрепощение дотоле свободных общинников.

По мнению Веблена, институт хищнического "праздного класса" получил развитие на основе разграничения деятельности, согласно которому одни ее виды признаются престижными (почетными, доблестными), а другие - нет. Хищническая элита утверждает себя в агрессивном соперничестве за собственность, стремится к демонстративному расточительному потреблению и предполагает подчиненное положение женщин в обществе.

Следует также добавить, что хищническая и нацеленная, соответственно, на захват собственности элита (как дворянская, так затем отчасти и буржуазная) обеспечивала свое господство за счет жесткого обособления от остальных общественных слоев на основе культивирования как престижных определенных способов общения (например, через вытеснение просторечия и введения в "высшем обществе" собственного элитарного языка, роль которого в европейских странах длительное время выполнял французский), создания закрытых структур (студенческих корпораций "буршев", масонских лож, дискуссионных и спортивных клубов и т.д.), формирования стандарта элитарной образованности (классические языки, философские школы с подчеркнуто усложненным "темным" языком, развитие превосходного художественного вкуса, в том числе через литературные салоны), утверждение определенной манеры поведения (этикетные нормы особой учтивости и любезности).

В этом отношении Чарльз Райт Миллс подчеркивал, что "борьба за престиж не сводится всего лишь к борьбе за бессмысленные с социальной точки зрения побрякушки, служащие удовлетворению личного самолюбия; она выполняет прежде всего функцию сплочения элиты. Многие явления светской жизни, которые так забавляли Веблена - по существу говоря, основное из того, что делается ради поддержания престижа, - служит завязыванию связей между элитами из различных иерархий и районов"7.

Об истреблении "элиты крови", авторитарной технократической "элите знания", пришедшей ей на замену в восточнославянских обществах, и о том, что даже самой своекорыстной клике требуется некий скрепляющий ее идеологический цемент

Политическое развитие России, Украины и Белоруссии в ХХ ст. знаменуется почти полным выдавливанием выходцев из традиционного господствующего класса (и аффилированных с ним дореволюционных буржуазных слоев) из сферы управления обществом. Например, в современном российском политическом классе можно по пальцам пересчитать лиц, связанных с дооктябрьскими элитами. К их числу можно отнести Московского патриарха Алексия ІІ - графа Ридигера - и еще буквально нескольких не столь влиятельных человек.

Таким образом, в начале ХХ ст. верхние этажи власти были очищены от тех, кто столетиями окупал свои привилегии заботой о внешней безопасности Российского государства. (С политической арены также были вытеснены и частично уничтожены представители революционной элиты, подвинувшие страну на смену режима в 1917 году).

В принципе постепенное оттеснение от привилегированных позиций отпрысков феодальных семей является общеевропейской тенденцией, повергавшей в отчаяние еще Бальзака. Например, во Франции к началу 80-х годов ХХ ст. доля лиц, имеющих шляхетское происхождение, в высших слоях общества составляла всего лишь 9%. И хотя эта цифра могла выглядеть внушительной, если учесть, что наследники традиционных имущих слоев представляли на тот момент в структуре активного населения только 0,3%8, все равно необходимо признать, что заложенная еще во времена революции 1789 года тенденция утраты влияния "элитой крови" действует по понятным причинам совершенно исправно.

Однако в России, Украине и Белоруссии вследствие социальных изменений, вызванных формированием советской цивилизации, произошла не просто смена состава господствующего класса, а была совершена попытка коренного разрыва с традициями хищнического правления, направленного на захват собственности. С этой точки зрения восточнославянская ситуация решительным образом отличалась от проходившего в большинстве европейских стран постепенного вытеснения традиционной элиты иной нацеленной на контроль над собственностью, но еще более энергичной фракцией стяжательского происхождения - буржуазных слоев.

Советский же строй предполагал введение жестких силовых ограничений на хищнические инстинкты правящих кругов, не допуская присвоения собственности. Различные слои номенклатуры пользовались четко отмеренными для каждого из них и описанными Михаилом Восленским материальными привилегиями (повышенные зарплаты, специальная медицина и санатории, особое питание, государственные дачи, персональные пенсии и т.д.). Но ее представители не могли напрямую передать свои привилегии по наследству или же попытаться легально приобрести их за деньги.

При этом новый господствующий класс был сформирован, исходя из потребностей советской социально-экономической структуры, зиждившейся на индустриальных предприятиях-гигантах. Учитывая, что большинство из них относилось к сфере тяжелой промышленности и оборонно-промышленного комплекса, новое общество и, соответственно, его элита приобрели откровенно военизированный и антирыночный характер.

Также как и военно-феодальный правящий слой, коммунистическая партийная номенклатура мыслила себя в идеале (даже в период слабевшей день ото дня брежневской геронтократии) в качестве героического сообщества. Однако в отличие от традиционной верхушки она официально усматривала свою миссию в осуществлении революционного прорыва и радикального разрыва с предшествующей историей.

Контролируя символический революционный капитал путем ритуальной апелляции к октябрьским событиям и сформировав привлекательную для многих афро-азиатских и латиноамериканских стран модель ускоренной модернизации, советский правящий класс создал весьма широкие возможности для подрыва влияния Западного блока на периферии капиталистической мир-системы. Для работы с революционными элитами стран "третьего мира" московское руководство создало масштабную инфраструктуру, включавшую регулярную материальную помощь; обучение в Институте общественных наук и Университете дружбы народов в Москве, а также десятках других гражданских и военных вузов; создание центра для подготовки повстанческо-террористических кадров из развивающих государств в Крыму; регулярное проведение ташкентского кинофестиваля, направленного на укрепление "мира, социального прогресса и свободы народов" Азии и Африки и т.д. и т. п. Всячески поощряя "антиимпериалистическое" революционно-националистическое движение в странах "третьего мира", советская элита пыталась восполнить постигшую ее в первой половине 20-ых тяжелейшую неудачу, связанную со срывом попыток экспорта революции в Германию.

В то же время уязвимость советской верхушки состояла в том, что она полностью проиграла борьбу за престиж еще задолго до официального распада Советского Союза. Популярность западных образцов поведения и мышления, начиная от прослушивания рок музыки и заканчивая любовью к Сартру и Хайдеггеру в элитарной философской среде, демонстрировала, что номенклатура не контролировала престижное потребление, и, таким образом, ставила под сомнение собственную легитимность. Ведь обеспечение интеграции общества и социального контроля над ним требует признания престижного характера образа жизни и характера потребления господствующего класса. Тяжелый комплекс неполноценности перед европейской и североамериканской культурой среди восточнославянских интеллектуальных слоев, в том числе обслуживавших власть, обернулся по принципу дефектной компенсации, особенно во времена "перестройки", демонстрацией ксенофобского гонора в отношении азиатской составляющей советской империи (так, например, Казахстан демонстративно не был приглашен на переговоры в Беловежской пуще в 1991 году, а в отношении Узбекистана с конца 80-ых годов ХХ ст. усиленно распространялось мнение о якобы сугубо дотационном характере его экономики, хотя власть предержащие в Москве и были прекрасно осведомлены о том, что Казахстан и Узбекистан буквально напичканы нефтью и газом).

Как показал Джеймс Скотт, советский проект изначально основывался на технократической идеологии "высокого модерна", направленной на индустриальное преобразование традиционного общества, которая сочеталась с безудержной авторитарной волей мобилизационного государства. Попытка формирования высокоиндустриального производства в аграрном секторе при этом натолкнулась на чрезвычайные трудности и вылилась в огромные жертвы среди крестьян, особенно во время голода начала 30-ых годов, что чрезвычайно тяжело травмировало Украину.

Если традиционная элита утверждала (и легимизировала) свою власть, как власть, отвечающую «естественному» ходу событий, то новый господствующий класс утверждал свою власть на совершенно иной основе: как исходящую из велений централизованного планирующего и авторитарного инженерно-технического бюрократического разума, направленного на модернизацию общественных отношений в духе эгалитарной диктатуры развития. Место "органических" сословий заняли крупные индустриальные коллективы с соответствующей привязанной к ним урбанистической социальной инфраструктурой - поликлиниками, амбулаториями, многоэтажными жилищами, детскими садами, пионерскими лагерями, домами отдыха, системой внутризаводского питания и продовольственного обеспечения.

На протяжении нескольких десятилетий была не только сформирована особая социально-экономическая структура, но и создан культурно-антропологический тип советского человека со всеми присущими ему весомыми достоинствами и тяжелыми изъянами. При этом долгое время советский строй обеспечивал себе общественную поддержку за счет того, что черпал руководящие кадры из тех рабочих и крестьянских слоев, представители которые имели крайне незначительные шансы проникнуть в закрытую для чужаков дореволюционную правящую олигархию.

"Идеально-типический" советский руководитель должен был иметь соответствующее социальное происхождение, принадлежать по возможности к восточнославянским этносам, родиться желательно в одной из "прорывных" индустриальных областей (например, Свердловской или Днепропетровской) и получить инженерно-техническое образование, начав карьеру на каком-либо крупном предприятии. Его продвижение наверх обычно обеспечивалось через переход в дальнейшем на работу либо в партийный аппарат, либо в отраслевой главк или министерство. Отсутствие знаний в области социальных наук и слабость идеологической подготовки восполнялось за счет обучения в учреждениях партийного образования - высших партийных школах и Академии общественных наук в Москве.

Коренное изменение состава элит и социально-экономической структуры восточнославянских обществ в советский период, свидетельствовавшее о радикальном разрыве с историческим прошлым, означал, что любые воспринимаемые как правомерные рыночные преобразования должны учитывать в первую очередь интересы базовых социальных институтов, прежде всего крупной индустрии. Однако такая стратегия осторожных поэлементных экономических реформ среди восточнославянских государств была избрана, еще в долукашенковские времена правления В.Кебича, только Беларусью.

Белорусские эксперты отмечают, что "комплекс восточнобелорусских по преимуществу крупных промышленных предприятий стал социально-экономической основой для политического поведения Беларуси совершенно иного, чем у остальных постсовестких стран, непривычного и неожиданного. А также для совершенно иной политики экономического реформирования в Беларуси, основанной на предотвращении деиндустриализации страны, на сохранении крупного экспортного производства за счет отказа от шоковой терапии и относительно медленных темпов экономических реформ"9.

Согласно расхожему мнению, наиболее рациональной и ответственной стратегией рыночной либерализации для советских России, Украины и Беларуси было следование элементам китайского пути реформ, предполагавшего постепенное формирование новой предпринимательской элиты при сохранении политического господства партийной, а также силовой бюрократии и приспособленной к требованиям времени коммунистической идеологи ("социалистическая рыночная экономика", "социалистическое правовое государство" и т.д.) в условиях сохранения полного внешнеполитического суверенитета. В советской ситуации это означало ставку на рыночную трансформацию, которая не вызывала бы крайнего имущественного расслоения, учитывая эгалитарный менталитет общества.

Иной курс, избранный фактически по инициативе российского политического класса, сформировавшегося вокруг Б.Ельцина, привел к сопровождавшейся смыслоутратой деморализацией и психологической дестабилизацией элит на советском пространстве. Можно предположить, что выбор в его пользу был связан с распространившимся в элитарных кругах представлениях о принципиальной непрестижности советского образа жизни и стремлении направить общество в сторону полного отторжения советских образцов поведения, что предполагало, в частности, и отказ от концептов справедливости и равенства, как якобы имеющих сугубо советский характер.

По мнению Марка Олмонда (Оксфордский университет), возлагающего, возможно несправедливо, всю полноту ответственности за случившееся на горбачевскую команду, "в результате действий Горбачёва большая часть коммунистов утратила веру в себя. Однако использование аналогии с религией для объяснения того, почему коммунисты отдали богу душу, может ввести в заблуждение. В конце концов, Коммунистическая партия - это не культовое сообщество хиппи, основанное на преклонении перед харизматичным лидером, привлекательным для нескольких психологически незащищенных типов. Это - бюрократия, состоявшая из миллионов посредственностей, многие из которых занимали крепкие позиции. Тем не менее, даже самой своекорыстной клике требуется некий скрепляющий ее идеологический цемент. Отказ от идеологии оказался крупной ошибкой Горбачёва"10.

Предпринятый российской политической верхушкой очередной (второй на протяжении ХХ ст.) радикальный культурный разрыв с исторической традицией вызвал серьезные проблемы с идентичностью элит на постсоветском пространстве. Сохранивший в основном номенклатурное происхождение11, постсоветский господствующий класс и обслуживающие его интеллектуальные слои вынуждены были начать исполнять во многом чуждые им идеологические и культурные роли, когда бывшие секретари обкомов, крайкомов и горкомов стали присягать двуглавому орлу, бывшие профессиональные борцы "с буржуазно-националистическими фальсификациями исторического процесса" занялись воспеванием боевого пути Украинской повстанческой армии (УПА) и Организации украинских националистов (ОУН), бывшие эксперты в области научного атеизма принялись клеймить безбожие советских времен, а бывшие секретари парткомов академических институтов возглавили политические партии, движения или НПО антикоммунистического толка.

При этом широкие слои общества не приняли в качестве престижных (и, соответственно, общественно легитимных) образцы поведения, стили жизни и характер демонстративного потребления нового хищнического экономически господствующего класса, что обусловлено его культурной "неукорененностью" (хотя некоторые последние исследования и свидетельствуют о наметившемся повышении общественной лояльности к предпринимательским слоям).

По отличающемуся известной долей кровожадности мнению Нины Шаталовой (Уральский государственный экономический университет), "россияне на удивление равнодушно относятся к разорению, гибели в многочисленных "разборках" "новых русских" и членов их семей. Это воспринимается как справедливость, настигшая человека, не ориентированного на построение той опережающей модели поведения, в основании которой лежит культурный архетип. Подобную реакцию можно назвать работой защитных механизмов культуры"12 .

О легитимности элит в эгалитарном обществе, отношении восточных славян к власти, общественном неравенстве, а также о том, что европейский ген "социализма" превосходит американский ген "дарвинизма"

На наш взгляд, в качестве одного из наиболее важных факторов подрыва легитимности элит на постсоветском пространстве, в том числе в его восточнославянском ядре, следует рассматривать последовавший после 1991 года рост имущественного неравенства. Мы исходим из предположения о подчеркнуто эгалитарном (ориентированном на равенство) характере политических культур России, Украины и Белоруссии, тесно связанных с поиском путей утверждения социальной справедливости. Об этом, в частности, свидетельствует и исторический опыт восточнославянских стран, связанный с беспрестанной чередой казачьих и крестьянских восстаний (включая революцию Богдана Хмельницкого, пугачевскую войну, гайдамацкое движение), и так называемое "хождение в народ" русской интеллигенции, и неприятие капиталистического гипериндивидуализма российскими "властителями дум" - Толстым, Достоевским, Бакуниным, Чернышевским, Кропоткиным, Михайловским, Владимиром Соловьевым.

В то же время представляется, что укорененность эгалитарных установок не предполагает в современных условиях какого-либо прямого отторжения восточнославянскими народами процесса либерально-рыночной трансформации. Данные опросов общественного мнения свидетельствуют о росте доли лиц, приспособившихся к новой экономической ситуации.

Однако правящие слои вряд ли могут рассчитывать на восприятие своих действий как легитимных, если ход экономических трансформаций будет и далее подчеркнуто сопровождаться игнорированием эгалитарного характера ценностных установок восточнославянских социумов. Таким образом, проводимые ими либеральные реформы с точки зрения интересов обеспечения легитимности власти чрезвычайно важно вписать в культурный контекст, что весьма проблематично без отказа бытующего в элитарной среде противопоставления ценностей свободы и равенства, а также отказа от убеждения, что приверженность эгалитарным установкам является препятствием на пути экономической модернизации.

Проведение рыночных преобразований отнюдь не предполагает само по себе резкой социальной поляризации (также, кстати, как отмечает Эркки Туомиоя, глобализация автоматически не вынуждает "гармонизовать" налогообложение на уровне низких налогов). Известно, например, что уровень имущественного неравенства в странах Центральной и Восточной Европы в целом (за рядом исключений) ниже, чем в постсоветском макрорегионе.

Индекс Джини, выявляющий степень неравномерности распределения доходов в обществе (при полном равенстве Джини = 0, при полном неравенстве = 1), составлял в 2004 году, согласно данным Доклада о развитии человеческого потенциала ПРООН, для Чешской республики 0,25, для Венгрии - 0,26. В образцовой с точки зрения сочетания рыночных механизмов и эгалитарных ценностей Швеции Джини был равен 0,25. Напомним, что последние данные Джини для Советского Союза составляли 0,26.

Самый высокий уровень Джини традиционно фиксируется во многих африканских и латиноамериканских странах, отличающихся общей социальной неустроенностью - Нигере (0,5), Центрально-африканской республике (0,61), Намибии (0,7 - мировой рекорд), Парагвае (0,57), Гватемале (0,59), Сальвадоре (0,53). Наиболее же низкие показатели Джини фиксируются в европейских странах.

В Российской Федерации, в соответствии с теми же данными, в 2004 г. индекс Джини составлял 0,31; в Украине - 0, 29, в Белоруссии - 0, 3013. Согласно же данным Венского института международных исследований, на которые ссылаются представители белорусской власти, в 2001 году индекс Джини для России был равен 0,52; для Украины - 0,45; для Белоруссии - 0, 3414. "Всероссийский мониторинг социально-трудовой сферы" (2003 г.) фиксирует индекс Джини для Российской Федерации на уровне 0,415.

Данные Всемирного банка (2000 г.) таковы: Россия - 0, 37; Украина - 0, 31; Белоруссия - 0, 2816. Эксперты ЮНИСЕФ (2002 г.) полагают, что в Белоруссии индекс Джини составлял 0,24, а в Украине - 0,32. В отношении России они оперируют как последними данными 1998 г. - 0, 37417.

Очевидно, что различные исследовательские структуры, руководствуясь несовпадающими исходными данными, представляют заметно отличающиеся результаты (при этом показатели Белоруссии чаще являются, согласно данным большинства исследований, в отношении уровня имущественного расслоения более благополучными). Проблематичность точного измерения коэффициента Джини на постсовтеском пространстве обусловлена и высоким удельным весом теневых доходов, препятствующем составлению адекватной картины их распределения.

Если принять в качестве основы данные ПРООН (а не катастрофические для России и тяжелые для Украины показатели Венского института международных исследований), то ситуация не представляет, на первый взгляд, оснований для чрезвычайного беспокойства. Индекс Джини для России и Украины сопоставим с данными для Австралии (0,35), Швейцарии (0,33), Ирландии (0,35), Нидерландов (0,3), Германии (0,28)18.

Однако, на наш взгляд, здесь важны не столько абсолютные цифры, сколько существование общей тенденции (в особенности для России и Украины) постепенного роста имущественного расслоения с 1991 года и по сей день, которое является очевидным, даже если исходить из данных ПРООН, а не Венского института международных исследований. Особую же значимость имеет фиксация в общественном мнении того обстоятельства, что препятствование дальнейшей социальной поляризации не рассматривается элитами в качестве первоочередной политической задачи. Такое состояние дел представляется особенно тревожным именно для восточнославянских социумов, чья ценностная система традиционно формировалась под сильным влиянием эгалитарных установок и которые вряд ли признáют легитимность элит, не усматривающих ничего предосудительного в поэтапном приближении к намибийско-сальвадорским стандартам распределения доходов.

Данные социального анализа применительно к ценностной ситуации России свидетельствуют о том, что большинство россиян в случае необходимости выбирать отдают ценности равенства явное предпочтение перед ценностью свободы. Согласно данным опроса общественного мнения, проведенного в начале 2006 года Институтом общественного мнения совместно с компанией "РОМИР-Мониторинг" примерно 60% российских респондентов отдали предпочтение ценности равенства, а 40% - ценности свободы.

Такая ситуация заметно отличается в пользу большей приверженности эгалитаризму в сравнении с большинством европейских и североамериканских обществ. К примеру, при выборе между ценностями свободы и равенства отдали первенство свободе 61% датчан, 57% нидерландцев, 66% шведов, 60% канадцев, 71% граждан США, 65% британцев, 54% поляков, 51% венгров, 55% словаков. Более эгалитарными оказались установки исландцев (44% сторонников приоритета свободы перед равенством), ирландцев (45% предпочитающих свободу), португальцев (41% предпочитающих свободу), итальянцев (45% предпочитающих свободу)19.

Правда, некоторые исследования (например, недавний опрос "Россия, Украина, Беларусь, Казахстан: сходство и различия массового сознания как фактор интеграции/дезинтеграции") ставят под сомнение особую приверженность восточнославянских социумов эгалитарным установкам, подчеркивая к тому же, что эгалитаризм разделяется в основном респондентами с невысоким уровнем образованием и плохим материальным состоянием, в том числе пенсионерами.

Однако это же исследование одновременно выявляет высокий удельный вес сторонников сильного государственного протекционизма. Кроме того, можно предположить, что более образованные и молодые респонденты зачастую делают выбор не в пользу равенства исходя не из своих скрытых и подлинных ценностных установок, а руководствуясь соображениями престижа. В нынешних условиях заявить о предпочтении индивидуалистических ценностей равнозначно идентификации самого себя с наиболее современными элитными социальными слоями, идущими в "ногу со временем", чье мнение расходится с непрестижными представлениями "косного советского большинства, все еще полагающегося на государственный патернализм".

Легко допустить, что ощущение населением угрозы в связи с потенциальным усилением социальной поляризации является важным фактором, усиливающим недоверие к власти и элитам. Точнее говоря, рост имущественного неравенства (или по крайней мере возникновение беспокойства по поводу того, что ситуация развивается в сторону дальнейшего резкого расслоения доходов) является для широких слоев общества одним из ряда важных сигналов, свидетельствующих о том, что власть не обеспечивает реализацию общего блага.

Это беспокойство может выражаться и в недовольстве в связи с невозможностью приобрести по доступной стоимости жилье; и в раздражении по поводу использования высокопоставленными должностными лицами и представителями капитала демонстративно дорогих марок автомобилей; и в возмущении, спровоцированном высокими ценами на лекарства. Но в любом случае резкое неравенство в доходах порождает в обществе эгалитарного толка сомнения в оправданности существования его господствующего класса и режима власти.

Российское общество, как известно, отличается высоким уровнем доверия к действующему президенту, олицетворяющему для многих россиян тенденцию к восстановлению государственного суверенитета. В то же время за исключением Кремля структуры государственного управления, включая правительство, парламент и местные власти, не пользуются сколько-нибудь значимым расположением граждан.

Такое состояние дел проблематично квалифицировать иначе как угрозу легитимности элит, а в перспективе и политической стабильности. Политическая система не может продолжительное время стабильно существовать за счет деловых и харизматических качеств лишь одного человека, прикрывающего своим авторитетом отсутствие общественного уважения к основным государственным институтам.

Стабильно высоким остается уровень недоверия к государственным институтам в Украине. На протяжении 1994-2004 гг. недоверие к Верховной Раде колебалось в пределах от 51% до 63%, а к Кабинету министров - в пределах от 49% до 63%20. (Изменения 2004-5 гг.: резкий всплеск роста доверия ко всем властям сразу, сменившийся на протяжении 2005 г. разочарованием и возвращением к прежнему уровню показателей).

К тому же в течение 2005 года в Украине наметилось резкое нарастание антирыночных настроений: "на 14%, по сравнению с 2004 годом, увеличилась доля людей, выражающая отрицательное отношение к приватизации земли. Резко усилилось негативное отношение к передаче в частную собственность крупных предприятий: к 2005 году уже более 60% населения высказали отрицательное отношение к этому процессу и только 13% - положительное (в 1994 году этот баланс был в пользу позитивных установок). Значимо снизилось (с 47% до 44%) число людей, приветствующих приватизацию малых предприятий. Существенно уменьшилось не только число тех людей, которые хотят открыть свое собственное дело (предприятие, фермерское хозяйство и т.д.), но даже и тех, кто согласен работать у предпринимателя"21.

Напротив, в допустившей, согласно распространенному мнению, меньшее имущественное расслоение Беларуси фиксируется более высокий уровень доверия структурам власти. При этом в последние два года положительная динамика отмечается в отношении всех ее ветвей (здесь мы не касаемся вопроса о взаимоотношениях между официальным режимом и оппозиционными силами, равно как и проблемы оценки белорусской власти с точки зрения стандартов плюралистической демократии).

В любом случае, на наш взгляд, стремящемуся к либеральной трансформации господствующего классу, действующему в восточнославянском культурном контексте, важно учитывать следующее обстоятельство: его модернизационные усилия могут рассчитывать на успех лишь в том случае, если они будут согласовываться с эгалитарными установками. Экономическим и политическим элитам с этой точки зрения важно признать равную ценность свободы и равенства, и согласиться с тем, что и в условиях рыночной модернизации они располагают всем необходимым инструментарием для того, чтобы эффективно сдерживать социальную поляризацию. Пример Чехии и Венгрии, удерживающих индекс Джини на уровне 0,25 и 0,26, что тождественно показателям позднего советского периода, является с этой точки зрения весьма показательным.

Важно, как нам представляется, попытаться преодолеть взгляд, согласно которому такие взаимосвязанные ценности как равенство и социальная справедливость воспринимается в качестве пережитка советской идеологии и попытаться понять основную мысль Джона Ролза: социальное неравенство в развитом обществе допустимо лишь в той степени, в которой оно отвечает интересам общего блага.

Нельзя не признать, что под влиянием неолиберального фундаментализма в последние годы наметилось и некоторое (впрочем, не очень значительное) увеличение индекса Джини и в странах ЕС, что происходит на фоне относительного (опять же не радикального) уменьшения доли лиц наемного труда, организованного в профсоюзы. Однако, несмотря на отдаваемое многими европейцами предпочтение ценности свободы, уважение к равенству остается важнейшей ценностной установкой европейского менталитета. С этой точки зрения Джанни Виттимо (Туринский университет) неустанно подчеркивает, что европейский ген "социализма" превосходит американский ген "дарвинизма".

Что же касается столь специфического европейского сегмента как восточнославянские общества, то, учитывая исторически сложившиеся особенности их менталитета, попытки игнорировать эгалитарные ценности легко может превратиться в "игру с огнем", приводящую к утрате политической и экономической элитой легитимности в глазах основных общественных слоев.


1Доклад на конференции «Россия, Украина, Белоруссия —1991-2006. Трансформации общественного сознания: социум и элиты» (Ялта, 17-18 июня 2006 г.).

2Шахназаров Г. С вождями и без них. - М.: Вагриус, 2001. - С. 231.

3Єрмоленко А.М. Універсальний громадський дискурс як морально-етична метаінституція легітимації політичного ладу // Етика і політика: проблема взаємозв'язку. - К.: Стилос, 2001. - С. 40.

4Моруа А. Мемуары. М.: Вагриус, 1999. - С. 138-139.

5Дидыч (укр.) - землевладелец, вотчинник, помещик.

6Веблен Т. Теория праздного класса. М.: Прогресс, 1984. - С. 62.

7Миллс Ч.Р. Властвующая элита. - М.: Иностранная литература, 1959. - С. 121.

8См. Французский правящий класс / Бирнбаум П., Барук Ш., Беллэш М., Марие А. - М.: Прогресс, 1981. - С. 187.

9Шевцов Ю. Объединенная нация. Феномен Беларуси. - М.: Европа, 2005. - С. 106.

10Олмонд М. Если бы коммунизм не рухнул // Россия в глобальной политике. - 2006. - № 2.

11В 1990 г. удельный вес номенклатурной прослойки в составе Верховной Рады Украины составлял 64%, в 2002 году - 38%. Для сопоставления: а 1991 г. в составе Сейме Республики Польша доля номенклатурных кадров составляла 17%, а в 2001 г. - 18%. См. работы И.Голияд, посвященные сравнению политических классов Украины и Польши.

12Шаталова Н.И. Особенности национального характера и стереотипы поведения российского работника // Известия Уральского государственного экономического университета. - 1999. - № 1. - www.usue.ru

13http://hdr.undp.org/statistics/data/indicators.cfm?x=148&y=1&z=1

14http://www.belembassy.org.ua/content/print.php?id=5&ch_id=13&ar_id=164

15http://www.demoscope.ru/weekly/2004/0183/biblio02.php

16http://www.opec.ru/library/images/attach/2779.pdf

17Гринберг Р., Рубинштейн А. Экономическое неравенство: текущая практика и современная теория. - http://www.gorby.ru/rubrs.asp?rubr_id=575&art_id=24950

18http://hdr.undp.org/statistics/data/indicators.cfm?x=148&y=1&z=1

19Рукавишников В.О., Халман Л., Эстер П., Рукавишникова Т. Россия между прошлым и будущим. Сравнение показателей политического культуры населения 22-х стран Европы и Северной Америке // Социологические исследования. - 1995. - № 5.

20Мартинюк І. Криза довіри до владних структур як перманентний стан суспільної свідомості // Українське суспільство 1994-2004: моніторинг соціальних змін. - К..: Інститут соціології, 2004. - С. 254-262.

21Панина Н. Социологический мониторинг. Украинское общество 1994-2005: год перелома. К.: Институт социологии, 2005. - www.i-soc.com.ua/rus/index1.html












Copyright © 2002-2012 Киевский центр политических исследований и конфликтологии
Copyright © 2002-2012 Центр эффективной политики

При использовании материалов сайта ссылка на источник обязательна.






bigmir)net TOP 100