Перейти на главную страницу





главная страница | наши сотрудники | фотобанк | контакт
 



  Цели и задачи Центра  
  Текущий комментарий  
  Тема  
  Автор дня  
  Социология и политика  

  Аналитика  
  Социологические исследования  
  Публикации и интервью  
  Новости  


Политическая борьба и политическая свобода


31.12.91

Как возникает политическая свобода?

Как правило, дело представляют самым естественным образом. Тирания и угнетение порождают свободолюбцев: тираноубийц Гармодия и Аристогитона, вождя рабов Спартака, на худой конец парламентского трибуна Пима, Мирабо или Бенджамена Констана. В борьбе между Добром и Злом свободолюбцы встают по одну сторону баррикады, реакционеры и враги свободы - по другую. И начинается борьба между противниками свободы и ее сторонниками.

Это представление столь естественно, что вряд ли кому приходило на ум добросовестно его проверить на историческом материале. А между тем исторический опыт, исторический материал показывает совсем другое.

I

Классическая страна политической свободы - Англия.

Краеугольный камень ее свободы - Великая Хартия была дарована королем Джоном еще в начале XIII века. Правда, вольности получили не столько англичане, сколько их норманские бароны; можно даже сказать, что в 1215 году бароны получили свободы угнетать своих подданных... но не будем слишком придирчивы, не будем подходить к Хартии XIII века с мерками XX века. Хартия действительно обеспечила права - пусть меньшинству англичан; она действительно стала исходной точкой английского конституционного процесса. Спустя полвека Симон де Монфор в борьбе с королем Генри III созвал первый парламент, и хотя гражданскую войну он проиграл и погиб - дело его не погибло. В последующие 200 лет ни один из королей не пытался отказаться от обязательств Великой Хартии или не собирать парламент; политической аксиомой стало, что без парламента король не может установить налоги. Но при Тюдорах положение изменилось.

Генри VIII ограбил католическую церковь, введя реформацию; добытые деньги позволили ему во все свое правление не считаться с парламентом. К счастью англичан, он растратил награбленное впустую, и его преемникам снова было не обойтись без парламента. Но они уже не могли не вздыхать ностальгически по свободе рук, которую имел Генри. Если при Елизавете и при Якове I Стюарте между короной и парламентом все-таки поддерживался худой мир, то при Карле I он перешел в ссору.

11 лет король не созывал парламент. В результате у него не было денег, Англия не могла вести никакой внешней политики - но зато король успешно создавал деспотический режим. Тем не менее в конечном счете его план провалился: настал момент, когда пришлось все-таки созвать парламент, получивший впоследствии имя Долгого...

Дальнейшее известно. Долгий парламент заседал 11 лет, был распущен уже Кромвелем - после казни короля; в Англии была установлена Республика, Протекторат Кромвеля, затем Реставрация...

Все сказанное как будто не противоречит упрощенному представлению, с которого я начал. Король был тираном, а парламентарии боролись за свободу, и в конце концов добились ее, казнив деспота. Правда, получается неувязка с Кромвелем, деспотизм которого по меньшей мере не уступал королевскому; но и здесь мы можем сказать, что свобода бы восторжествовала, если бы негодяй-Кромвель все не испортил.

Пусть так. Но почему тогда период Великого Восстания (1640-1660) совершенно бесплоден в культурном отношении, а тирания Реставрации, хоть и уступает золотому елизаветинскому (шекспировскому) веку, все же плодотворна? Мильтон был горячим сторонником революции; но "Потерянный рай" написан в 1665 году, другие величайшие его произведения - еще позже. Сомневаюсь, что Мильтон написал бы что-то подобное, если бы его партия осталась у власти. Вероятнее, что в этом случае он написал бы некоторое количество государственных актов.

Объяснить это можно так: в "переломные эпохи" (по язвительному определению Ежи Леца, это эпохи, "после которых долго кости ломит") люди искусства охотно бросаются в политику. Они возвращаются к искусству только после того, как от политики их оттаскивают за уши. Но возвращаются, обогащенные опытом неудач и разочарований; этот опыт не проходит даром и нередко ведет к гениальным прозрениям. Так что и здесь можно усмотреть в происшедшем некий высший смысл.

Но вот факт, уж никак не укладывающийся в простую и наглядную схему "свободолюбцы против тиранов": деспотичные Стюарты были довольно либеральны в религиозных вопросах, а пуритане-парламентарии - наоборот, дико нетерпимы. Политическая и религиозная свобода, оказывается, не идут рука об руку: напротив, каждая из борющихся сторон защищает одну из них, угнетая другую.

Именно этот парадокс истории я хотел бы рассмотреть пристально.

II

Весь критический XVII век в Англии происходило одно из двух: то брала верх королевская партия и начиналась политическая тирания и религиозные послабления - то Англия при перевесе парламента продвигалась к политической свободе, одновременно устанавливая самую гнусную религиозную тиранию.

Это было не так в XVI веке. При Генри VIII католика связывали спиной к спине с протестантом и возводили на общий костер. Но Генри VIII был незаурядным - по крайней мере, по английским меркам - тираном, и такая его политика не может удивлять, особенно если мы сделаем скидку на то, что его правление - это начало Реформации.

Начало любого религиозного движения связано с самой оголтелой нетерпимостью, с наибольшими жестокостями. Время их смягчает, и уже при дочери Генри VIII Елизавете возникает тенденция к парадоксу, о котором я говорю. Некоторые историки считают, что был момент, когда она склонна была назначить своей преемницей католичку Марию Стюарт (неоспоримо, во всяком случае, что она сделала своим преемником ее сына). Обстоятельства сложились так, что она казнила Марию Стюарт; но перед этим она долго возражала, уступив лишь самым настоятельным требованиям английской "общественности" и парламента, доказывавшим, что жизнь Марии - постоянный источник католических заговоров в Англии. Большинство историков склонно считать ее возражения лицемерием. Это вполне возможно и даже вероятно - но не отменяет того факта, что парламент открыто настаивал на казни королевы-католички, а Елизавета уступила. Мы можем судить Елизавету за ее лицемерие, но не можем на этом основании снимать ответственности с тех, кто позволил ей (зная, что общественность будет настаивать) лицемерно отказываться подписать приговор. Сильная протестантская партия Англии не допускала послаблений католикам.

Перенесемся теперь на 50 лет и вернемся к конфликту Карла I с парламентом.

Жена Карла I Генриетта Французская была доброй католичкой; сам Карл, как и его отец Яков, был протестантом, но весьма "умеренным". Положение католиков при Карле было сносным. Зато в политическом отношении его правление вплоть до 1637 года - прямой путь к абсолютизму на французский манер.

Характерно, что главным его советником в те годы был Томас Уэнтворт, граф Страффорд, начинавший в рядах оппозиции, но затем перешедший в лагерь короля - насколько можно судить, не ради выгод или не только ради них. Страффорд был убежден в необходимости реформы в Англии; но какой?

Подобно очень многим реформаторам, он пришел к выводу, что самый прямой и легкий путь к улучшениям - ввести необходимые изменения "сверху", через абсолютную королевскую власть. Реформаторы закономерно приходят к идее усиления той самой власти, против которой они боролись. Конечно, граф Страффорд проводил уже не совсем те реформы, к которым стремился оппозиционер Уэнтворт... но это другая тема, на которую написано много книг, к моей статье она не имеет прямого отношения.

"Всеобъемлющий" (Thorough) план Страффорда был близок к успеху. Англия роптала, происходили разные демонстрации и акции гражданского протеста, но их резонанс был, мягко говоря, ограниченным. Сорвался же Страффорд, и король вместе с ним, на том, что задел религиозные чувства... мы почти вправе сказать: религиозные предрассудки... шотландцев.

Король попытался реформировать церковные обычаи Шотландии на английский манер. Вряд ли можно сказать, что он делал это в интересах религиозной свободы; но еще меньше оснований говорить, что шотландцы защищали свою религиозную свободу. Они взялись за оружие, чтобы защитить свои единственно правильные религиозные обычаи и не допустить в Шотландии такого богохульства, как церковь какого-нибудь другого обряда. Вслед за этим выяснилось, что без армии шотландцев не усмирить, армию не набрать без денег, а деньги не получить без парламента... о дальнейших событиях уже говорилось.

Режим Республики и Протектората был режимом протестантской тирании. Спишем это на счет революции: о революциях сейчас принято говорить одни гадости. И перейдем к режиму Реставрации.

Первой реакцией англичан на Реставрацию 1660 года был бурный восторг: за эффективным, но очень жестким режимом Кромвеля последовал жестокий и совсем уж неэффективный режим генералов, соперничавших за власть, возобновлявших и вновь разгонявших остатки Долгого парламента (полностью скомпрометированного, но единственного органа, сохранявшего хоть тень легитимности). И вот, наконец, возвращается законная королевская власть! В порыве энтузиазма англичане избрали "кавалерский" парламент , уступивший королю широкую власть. Духовенство старательно обучало нацию, что сопротивление королю недопустимо ни при каких обстоятельствах (а исторические уроки придавали этим поучениям высокую степень убедительности: как сказал через 140 лет Жозеф де Местр, "злоупотребления власти все-таки много предпочтительнее революции"), парламент был склонен идти королю навстречу во всем, в чем возможно, более того: он склонен был установить более авторитарный режим, чем тот, который бы установил король Карл II по собственной воле. Король сам должен был сдерживать чрезмерный пыл роялистов - "больших роялистов, чем сам король". (Эта ситуация повторится в пост-революционной Франции 1816 года).

И тем не менее дело Великой Революции (или Великого Мятежа) не пропало. Самые ультра-ультрамонархисты 1661 года не могли уже и помыслить о повторении попытки Карла I править без парламента. А так как "кавалерский" парламент доизбирался, потом, прозаседав довольно долго, был все же распущен и переизбран, а настроения англичан менялись (Реставрация оказалась не столь уж Обетованной Землей, а новое правительство много бездарней кромвелевского; англичане с тоской вспоминали, как Протектор диктовал свою волю всей Европе) - период Реставрации отнюдь не стал периодом королевской гегемонии. Политических партий еще не было, и английские парламентарии XVII века были во многом похожи на членов Съезда народных депутатов; парламентское большинство менялось, менялись настроения этого большинства, периоды королевского преобладания сменялись квази-диктатурой парламента и наоборот.

Но и при Карле, и при его преемнике Якове II торжество парламентской партии неизменно сопровождалось жестокими притеснениями католиков, а торжество королевской партии - послаблениями. Дело тут не только в наклонности королей к католичеству: Яков II открыто исповедовал католицизм, но послабления давал и протестантам-диссидентам.

Враждебные Якову историки утверждают, что он просто искал в диссидентах союзников против пуритан. Вполне возможно. Но почему же протестанты-парламентцы не сумели вступить в союз с протестантами-диссидентами против католика Якова, а он мог пытаться заключить союз с этими диссидентами?

Но режим Якова II был режимом политической тирании; это бесспорно. "Славная революция" 1688 года - победа парламента над королем - означала, что Англия бесповоротно встала на путь, через два века приведший ее к развитой системе политической свободы. Англичане приобрели опыт политической жизни и политической свободы задолго до 1688 года - в сущности, с XIII века; но 1688 год стал той вехой, после которой отнять эту свободу стало уже невозможно.

Однако эти же события означали полтора века притеснений для английских католиков. Только в 1829 году они получили политические права. Трудно сомневаться, что при королевской деспотии они добились бы политической эмансипации много раньше. С другой стороны, при деспотическом режиме такая эмансипация означала бы много меньше, чем в реальности в 1829 году.

Можно представить себе и иной оборот событий: окажись Яков II мудрее и осторожнее, он мог бы восстановить католическое преобладание в Англии. Тогда, очевидно, наступила бы эпоха политического угнетения протестантов. Поддержали бы английские короли католическую реакцию или пытались бы ее смягчить, задержать, дать протестантам послабления?

Проверить этого нельзя, но можно думать, что сам Яков делать этого бы не стал, а его преемники - весьма вероятно.

III

А теперь перенесемся в другую страну и сравним английскую картину с французской.

Здесь все иначе. XVI век - век религиозных войн и нетерпимости с обеих сторон. Королевская власть пытается выступать медиатором, но с минимальным успехом: ни католики, ни гугеноты не готовы помириться на меньшем, чем полное уничтожение противника.

Худой мир - тот, который все-таки лучше доброй ссоры - между протестантами и католиками установил Анри IV. Но через 90 лет его внук Луи XIV отменил введенный дедом Нантский эдикт о веротерпимости, и для гугенотов наступили мрачные времена. Можно было бы сказать, что здесь установление политического абсолютизма ("король-солнце") и религиозного угнетения совпали.

Но так ли? Ведь Луи XIV пришел на готовенькое: политический абсолютизм был установлен еще Анри IV и великими кардиналами Ришелье и Мазарини. А они к гугенотам относились вполне сносно; единственное отклонение от политики терпимости при них - осада и взятие Ла-Рошели.

Но эта акция была направлена не против гугенотов-верующих, а против гугенотов как политической партии, как государства в государстве. Часть историков вообще считает, что Ла-Рошель была конъюнктурным зигзагом политики Ришелье: в конце 1620-х годов он собирался бороться с протестантами, но к началу 1630-х вновь повернул фронт против католической Испании, так что борьба с гугенотами стала неуместна. Как бы то ни было, во французской истории 1590-1670 гг. осада Ла-Рошели - лишь второстепенный эпизод.

Луи XIV не был создателем французского абсолютизма. Он был его завершителем и, в известном смысле, разрушителем: если первая половина его царствования ознаменована гегемонией Франции в Европе (подготовленной не им), то вторая половина - это перенапряжение сил, потеря господствующего положения, превращение абсолютистского режима в "старый режим". Он довел абсолютизм до крайней и немыслимой степени - и для него логично было увенчать свою власть абсолютизмом и в религиозной сфере.

И несмотря на все сказанное, отмена Нантского эдикта была не столько результатом намеренной абсолютистской политики короля, сколько последствием постоянной нужды в деньгах. Завоевания требовали денег, которыми не располагала даже богатая Франция; очень богатая католическая церковь периодически соглашалась вытащить корону из очередной финансовой ямы, но взамен требовала отменить очередную статью Нантского эдикта.

Зато абсолютизм XVII и, особенно, XVIII века давал полную свободу вольнодумцам. С известным правом мы можем сказать, что именно королевский абсолютизм создал Вольтера, Дидро, Руссо, энциклопедистов, экономистов. Они это хотя бы отчасти сознавали и, я бы сказал, были благодарны абсолютизму.

Этот вывод я делаю из общеизвестного факта: все французские реформаторы-прожектеры XVIII века ориентировались именно на королевскую власть, на просвещенную монархию, которая должна, по их мнению, осуществить реформы. Все они считали, что для реформ нужно уничтожить противовесы королевской власти (провинциальные Штаты, парламенты), и тогда просвещенный монарх без помех проведет "сверху" необходимые реформы. Кантовская идея о том, что народ не может дозреть до свободы, не получив сначала эту свободу в "незрелом" состоянии, была им чужда.

А между тем реальный ход событий опровергал прожектеров, ясно доказывая, что Франции необходим парламент.

Парламент был реакционен. Он мешал. Французские короли неоднократно его унижали, разгоняли - но он каждый раз восставал из пепла. В 1642 году он аннулировал завещание Луи XIII; при Луи XIV его не было ни видно, ни слышно, но на следующий день после смерти короля-солнца он аннулировал и его завещание. При Луи XV он ликвидируется государственным переворотом Мопу; но первыми же декретами Луи XVI он восстанавливается. Изгнанный Мопу заметил на это: "Я выиграл для короля процесс, длившийся 500 лет. Если король хочет заново его проиграть - это его право".

Но ведь не случайно парламент восстанавливался столько раз! Даже разгонявшие его короли кожей чувствовали: не может существовать абсолютизм без противовесов. И еще в начале Революции в ответ на приглашение министра помочь ему в борьбе против парламента Мирабо (всецело сочувствовавший министерству) ответил:

"Я буду сражаться с парламентами только перед лицом нации. Тогда, и только тогда они могут и должны быть сведены на роль простых вершителей правосудия. Но если взамен тех прав, которыми они завладели, мы не видим возникновения новой конституции, освященной нашим согласием, какой человек, стремящийся к благу, согласится стереть последнее воспоминание о наших умирающих вольностях?.. Как можем мы не поощрять сопротивления единственных учреждений, сохранивших еще возможность договариваться с чудовищной волей одного монарха?"

Но когда Революция пошла всерьез - оплот оппозиционных сил в предреволюционные годы, просуществовавший 500 лет парламент был уничтожен между делом, одновременно с парижским университетом, исторической структурой французских провинций, замененных департаментами, дворянскими титулами, вместе со всей старой Францией. Он был уничтожен еще в 1790 году, первым порывом революционной бури, чтобы никогда больше не воскреснуть.

IV

В чем-то сходным с французским разлагающимся абсолютизмом XVIII века был поздний советский режим, особенно в брежневскую эпоху. Слабеющая деспотия дает людям широкую свободу мыслить.

Напротив, политически свободный режим сплошь и рядом устанавливает жесткую идеологическую диктатуру. Типичнейший пример - идеологическая диктатура Кальвина в Женеве. Правда, Кальвин не ставил своей задачей создание политической свободы; тем не менее Швейцария постепенно шла к режиму такой свободы и - в этом суть - режим Кальвина отнюдь не затормозил, скорее облегчил путь к этой свободе.

Еще более яркий пример дают колонии Новой Англии в Америке. Особенно известен здесь Массачузетс, изначально строившийся на принципе политической свободы, самоуправления и власти избранных народом делегатов. Эти-то делегаты и устанавливали законы об "охоте на ведьм", об изгнании из колонии священников любого "неправильного" протестантского (о католическом и не говорю!) толка. Именно Массачузетс печально прославился делом "сейлемских ведьм". Но он же служил образцом для всех американских демократических конституций и систем самоуправления.

Либеральную культуру и свободное общество создало христианство - самая нетерпимая из религий.

V

И еще одна, самая неприятная, но тем не менее очень характерная черта режимов политической свободы. Эта свобода практически всегда строилась на подавлении кого-то.

Я уже упоминал о подавлении католиков в Англии XVI-XIX веков. Но и краеугольный камень английской свободы - Великая Хартия - была дарована не народу, а угнетавшим его баронам. Первая в истории человечества афинская демократия была основана на рабстве, но что еще важнее - на жестоком подавлении и наглом грабеже афинских "союзников". Демократия английских колоний в Америке базировалась на противостоянии индейцам, которых английские колонисты не считали за людей - сильно тем отличаясь от верноподданных испанских католиков, которые ничуть не смущались браками с индейскими принцессами. Метисы-дети от этих браков становились полноценными испанскими дворянами - но нельзя и помыслить, чтобы в среду англо-американских джентльменов был допущен мулат или метис. Такие примеры можно было бы умножить.

Как объяснить этот факт? Пожалуй, объяснить его легче, чем переварить. Как я думаю, суть дела в том, что свободное общество не может существовать иначе, как в постоянной борьбе за него. "Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них готов идти на бой" - может быть, и несправедливое, но верное наблюдение. Скажу точнее: достоин, может быть, не только тот, "кто каждый день готов"; но сумеет удержать свободу только такое общество. Другими словами, чтобы быть политически свободным, общество - вот печальный парадокс! - должно систематически находиться на осадном положении. Солженицын периодически пророчествует о грозящей западному обществу гибели от его благодушия, неготовности бороться с Великим Злом. И хотя его пророчества блистательно провалились, я думаю, что в его позиции есть немалая истина, относящаяся, может быть, не к сегодняшнему дню - но ко всем временам.

Вот почему свободу рождают отнюдь не свободолюбцы. Эти люди очень редко участвуют в политической борьбе, и даже в особо благоприятные для них периоды они составляют лишь незначительную, я бы сказал - пренебрежимо малую по численности долю политиков (Эразм Роттердамский во времена позднего Ренессанса; Сахаров и та незначительная часть диссидентов, которая действительно могла называться "правозащитниками" - в поздний советский период). Мало кто способен искренне исповедовать вольтеровское "мне глубоко отвратительны ваши взгляды, но я отдам жизнь за ваше право их высказывать" - и не впасть при этом в шизофрению. Любовь к свободе и политика слишком глубоко друг другу противоречат: политик, чтобы прийти к власти, должен добиваться, чтобы все шли за ним, чтобы все думали, как он. Какая уж тут свобода!

Но тогда откуда же возникает свобода? Хотя я не разделяю взгляд Вилли Старка о том, что "добро делается из зла: больше его не из чего сделать" - в одном частном вопросе история, кажется, подтверждает его правоту. Политическая свобода рождается из политического насилия, потому что больше ее не из чего, а главное, некому сделать.

VI

Английская свобода первоначально основалась на том грубом факте, что король Англии-норман должен был опираться на своих соратников-баронов: без их помощи он не удержал бы власть над угнетенными и храбрыми англосаксами. Но как только прямая угроза саксонской реставрации минула, соратники разошлись в интересах. В обмен на поддержку бароны потребовали себе права, которых корона никак не была расположена им дать. Последовала политическая, а то и вооруженная борьба между королем и баронами - причем ни тот, ни другие отнюдь не собирались давать свободу народу. Но их борьбе народ обязан своей свободой.

Свобода приходит не тогда, когда за нее борются. Она возникает из борьбы двух (иногда трех и более) сил, которые всячески стараются друг друга уничтожить и установить свою абсолютную власть. Если одной из них это удается - дело плохо. Но если окончательная победа оказывается недосягаемой, и сражающиеся волей-неволей вынуждены договориться о дальнейшем сосуществовании и "правилах игры" в этом положении - на этом-то соглашении выигрывают те бесправные низы, которых в борьбе вообще не брали в расчет.

Вернемся еще раз к Англии. В XVIII веке ситуация в ней изменилась. Политическая свобода была уже прочно завоевана, и хотя победившая на выборах партия все еще норовила отправитьбывших министров если не на эшафот, то хотя бы в тюрьму - нравы постепенно смягчались. (Сравни смягчение нравов советского Политбюро между 1935 и 1965 годами: Бухарин получил пулю в затылок, Хрущев - дачу в Барвихе). Одновременно облегчалось и положение католиков. Политическая и религиозная свобода наконец-то пошли рука об руку. Но это стало возможным лишь после того, как политическая свобода была завоевана "полностью и окончательно", а религиозные распри в Европе потеряли былую остроту.

Но - спросят меня - разве не было других стран: тех, где рука об руку шли политическое и религиозное угнетение? - Сколько угодно. Взять хотя бы Испанию того же XVII века... Но ведь я не собирался доказывать, что политическое угнетение обязательно приводит к религиозной свободе. Речь шла об "обратной теореме", которая может быть верна, несмотря на то, что неверна прямая.

А "обратная теорема", повидимому, состоит в следующем. Невозможно движение к свободе одновременно в двух областях: вдохновляться идеей политической свободы способны лишь те, кто видит в ней удобное средство для установления парламентской или пуританской диктатуры, для подавления свободы мысли. Правда, если в стране возникает духовный подъем, он может проявить себя одновременно в двух или более формах: борьбы и за политическую свободу, и за национальную независимость, и за свободу мысли.

К сожалению, эти движения претендуют на одну и ту же "экологическую нишу" в человеческих сердцах. На начальном этапе политической борьбы они могут идти рука об руку (и создается иллюзия: "вместе к свободе"); но рано или поздно они вступают если не в прямую борьбу, то в конкуренцию за души людей и за приверженцев. И слабейшим в этой конкуренции, вероятно, окажется то движение, сторонники которого неспособны исходить из принципа "цель оправдывает средства", те, кто не может предложить людям яркий образ Данко, вырывающего свое сердце, или террориста, жертвующего всем ради Идеи. Короче говоря - слабейшим окажется движение за духовную свободу.

VII

Я не предполагал включать в эту статью современный материал. Но всегда хочется быть актуальным. И я попытаюсь, хотя бы очень сжато, оценить с этой точки зрения нынешнее положение дел в СНГ.

Религиозные проблемы в большинстве стран-осколков СССР не так уж актуальны. Но проблематика, в общем, похожа. Только главным конкурентом борьбы за духовную свободу человека выступает не идея политической свободы и не религиозная, а национальная идея.

До тех пор, пока шла борьба с советской системой, могло казаться, что борьба за права человека, за национальное освобождение и за возрождение русской нации - союзники. Но сразу же после августа 1991 года выяснилось, что эти движения - конкуренты.

То, что конкурируют между собой движения за национальное освобождение Латвии, Грузии или Украины, с одной стороны, и русская национальная идея - не требует доказательств. Но либеральная идея, казалось бы, вполне совместима и с идеей свободы народа (украинского, казахского, чеченского - подставляйте любой) от советской империи, и с идеей возрождения Великой (не обязательно в территориальном смысле) России.

- Не выходит. И дело не в том, что после смерти Сахарова либеральное движение оказалось без авторитетного вождя; дело в том, что колоссальная фигура Сахарова оказалась не нужна ни одному из влиятельных политических движений. Русские предпочитают в качестве образца генерала Скобелева, а в качестве идеолога Льва Гумилева, украинцы - Мазепу и Донцова. Официальный подход национальных движений состоит в том, что права человека находятся в гармоническом сочетании с национальными правами, и что лучший способ их гарантировать - обеспечить национальное освобождение. Это удобный предлог, чтобы отделаться от ненужного, неинтересного для них вопроса.

Советская пропаганда 1970-х годов была во многом права. "Защита прав человека" была делом жизни для Сахарова, еще для трех-четырех человек, но для большинства диссидентов она была лишь удобным щитом, позволявшим привлечь симпатии Запада и бороться против коммунистического режима во имя установления другого режима.












Copyright © 2002-2012 Киевский центр политических исследований и конфликтологии
Copyright © 2002-2012 Центр эффективной политики

При использовании материалов сайта ссылка на источник обязательна.






bigmir)net TOP 100