Перейти на главную страницу





главная страница | наши сотрудники | фотобанк | контакт
 



  Цели и задачи Центра  
  Текущий комментарий  
  Тема  
  Автор дня  
  Социология и политика  

  Аналитика  
  Социологические исследования  
  Публикации и интервью  
  Новости  


Революция и интеллигенция


31.12.92

Три великих революции повлияли на жизнь нашего поколения: Великая Французская революция 1789-1815 годов, Великая русская революция 1905-1920 годов и восточноевропейская революция 1989 года, назвать завершающую дату которой пока что невозможно. Они дают неограниченный материал для сравнений и размышлений. Мне хотелось бы на их материале обсудить одну из ключевых проблем: почему революции так легко приводят к тоталитаризму? - или, беря проблему уже: почему интеллигенция, особенно гуманитарная, люди искусства, так легко поддаются чарам тоталитаризма?

Я не думаю, что натиск тоталитаризма является столь уж сильным и неодолимым. По сути, давление левого экстремизма гораздо слабее, чем такое же давление справа. Но правый тоталитаризм слишком хорошо известен обществу, и за прошедшие десяти- или столетия оно выработало к нему известный иммунитет; проще говоря, любая насильственная акция "справа" вызывает мощный протест общества. Не буду уж ссылаться на оппозицию ГКЧП; вспомним (уже пора, потому что ситуация, о которой я говорю, уже полузабыта) реакцию общества на "дело" Гдляна-Иванова. Два следователя, никогда не принадлежавших к оппозиции, целый год находились в центре внимания; многим казалось, что именно вокруг них разворачивается основное сражение между Тоталитаризмом и Свободой - и это при том, что оба они принадлежали к той же коммунистической системе, не подвергались никаким репрессиям, если не считать газетных статей... И тем не менее два года назад буквально каждая новосоздаваемая партия считала своим долгом принять резолюцию протеста против преследований Гдляна или Хмары. А где подобные протесты против деятельности УНА ?

Отчасти причина такого положения - в том, что новосозданные партии чувствовали, а в известной мере и сегодня чувствуют себя Хлестаковыми, мнимыми ревизорами. Они готовы - поскольку диссиденты за два десятилетия проторили им дорогу - протестовать против действий властей, но вовсе не спешат брать на себя ответственность за все, что происходит в стране - будь то СССР, Россия или Украина.

Но важнее другая причина. Все эти партии сохраняют синдром "чем хуже, тем лучше". И поэтому они готовы считать своими союзниками кого угодно "слева".

... Я сказал "слева" и предчувствую, что многие меня не поймут или не захотят понять. Ведь у нас принято считать, что "левые" - это сторонники коммунистического режима, а "правые" - те, кто выступает за радикальную его ликвидацию. Если ориентироваться на экономику ("левые" - за государственное управление, "правые" - за свободу предпринимательства) - это правильно. Но если сравнивать - с этого я начал свою статью - три революции, то сразу становится ясно, что наши нынешние "консерваторы" типа Хмары и "правые" Х-Д - это наследники политических позиций якобинцев и "бешеных" Французской революции, эсеров и большевиков начала XX столетия. И да будет мне позволено именовать их "левыми" - как сторонников самых радикальных перемен.

Интеллигенция, пребывая в оппозиции к власти, склонна считать своими союзниками всех "левых" вплоть до откровенных фашистов. Нет, интеллигенты, как правило, не одобряют насилия. Но осуждая его, они, так сказать, срубают ветви дурного дерева, не трогая его корня. Со времен Нечаева они исходят из посылки, что террористы - это страстные люди, которые перешли грань между добром и злом, но намерения у них добрые, или были добрыми в свое время. Мы, люди искусства, хотим покончить со злоупотреблениями старого режима, избавиться от застоя. Эти люди хотят того же. Мы не одобряем их преступлений, но мы можем понять этих людей: их преступления вызваны излишней ревностью в служению Истинному Богу.

И вот здесь, как мне представляется - важнейшая причина моральной нестойкости интеллигенции, ее уязвимости перед искушением тоталитаризма. Попытаюсь проиллюстрировать свою мысль на совсем другом примере, полностью выходящем за рамки нашей темы: на критике лицемерия в английской литературе.

Двести лет английская литература бичевала пуританина-святошу, пуританина-лицемера. Ярчайшие образы английской литературы - это такие лицемеры: Блифил у Филдинга, Джозеф Серфес у Шеридана, Урия Хип у Диккенса... И этот список можно продолжать и продолжать, тема не исчерпывает себя - и это заставляет задуматься. Почему великая английская литература оказалась несостоятельной, почему английская культура не смогла - если не изжить, то хотя бы ограничить этот порок? 1

Читайте английскую литературу внимательно, и вы найдете в ней самой ответ. Ей некого было противопоставить лицемеру. Конечно, Филдинг предпочитает Тома Джонса Блифилу; но почему? Да потому, что Том в финале обещает стать таким же Блифилом (минус лицемерие): оправдать Тома Джонса таким, каков он есть, Филдинг не рискнул. Конечно, Чарлз Серфес гораздо симпатичнее Джозефа - но официально Шеридан придерживается той версии, что это лишь потому, что Джозеф лицемер. Если бы на деле он был таков, каков он на словах - он был бы лучше и достойнее Чарлза.

Не знаю, в самом ли деле Шеридан думал так, но ни Филдингу, ни Шеридану нехватило смелости противопоставить лицемеру своего героя таким, каков он есть. И дело тут, конечно, не в их осторожности - таково было английское общественное мнение. Потому-то двести лет англичане, жалуясь потихоньку, страдали - не от лицемеров, нет - страдали от лицемерия как общественного долга.

И точно так же (возвращаюсь к нашей теме) прогрессивная интеллигенция, осуждая террориста, не может никого ему противопоставить. Террорист для нее духовно приемлем, его беда (для нее) только в том, что он уж слишком зарвался. Они видят в нем искаженное Доброе начало, а не коренное. исходное Зло.

Что же - спросит читатель - следует считать коренным Злом? Революцию как таковую?

Подобный ответ сегодня был бы как нельзя более приятным. Но я думаю иначе. Кардинальным злом является тоталитаризм, представителями которого в равной мере можно считать жандарма, чекиста и революционера. Революция - это освобождение, и потому она диаметрально противоположна тоталитаризму. Но из одной крайности легко броситься в другую, и потому всякая революция беременна тоталитаризмом:

Вчерашний раб, усталый от свободы,

Возропщет, требуя цепей,

Поставит вновь казармы и остроги,

Воздвигнет сломанный престол...

(М. Волошин, "Китеж")

Именно этой опасности не хотят видеть во время революции люди, опьяненные свободой. Или, по крайней мере, уделяют ей слишком мало внимания.

Революционеры с первого дня говорят (или думают про себя): да, мы установим диктатуру. Но это будет диктатура большинства над меньшинством, диктатура всех, кто при прежнем режиме был "внизу", над теми немногими, кому этот режим был выгоден: диктатура третьего сословия над дворянством, диктатура трудящихся над капиталистами.

Если бы это было правдой, можно было бы временно принять диктатуру как терпимое зло. Диктатура силы не так опасна: те, кто действительно силен, не боятся врагов и не нуждаются в насилии; такая диктатура длилась бы недолго.

Но это неправда. На начальной стадии и вправду все недовольные режимом (а таких явное большинство) более или менее едины. Но сразу же после победы (а очень часто и до победы) вчерашние союзники раскалываются на новые группы и партии, вновь начинают бороться за власть - и еще, и еще раз. И если в начале революции, в 1789 году, абсолютное большинство общества выступало за перемены, то через два года из провинции сообщают, что "патриотов" (т.е. сторонников правящей группы) в городе процентов 10, не больше, и поэтому нельзя разрешить открыть в нем церкви: если враги народа соберутся в церкви, то сразу осмелеют, увидев, как их много...

Отчего же люди культуры этого не понимают?

Может быть, потому, что "каждый понимает в меру своей испорченности". Интеллигенты видят прежде всего светлую сторону революции: освобождение от заскорузлых форм, от бессмыслицы застоя. Правда, свобода бесплодна, если человек не знает, для чего она. Но как раз на вопрос "зачем?" любой интеллигент ответит не задумываясь: для творчества, для реализации своих замыслов. (А замыслов у него много: при старом режиме он не мог их реализовать и собирал "в стол"). Потому-то он с пониманием относится и к чужим замыслам: "одним ударом вырезать старые язвы!" - восклицает один из героев "Доктора Живаго". Вот какие большевики молодцы! - весь мир решили переделать!

А что выйдет из такой переделки?

На этот вопрос пытается ответить Маяковский в своей "Мистерии-буфф". В ней нечистые (рабочие и крестьяне) избивают всех "чистых" (буржуев, студентов, меньшевиков) и отправляются крушить весь остальной мир, тот и этот, ад и рай. Сокрушили, прошли через все муки и наконец... оказались на той же земле, у того же угла, от которого вышли. Они в отчаянии: столько всего разрушили, а толку никакого.

... Мы с нашей ментальностью, с нашим опытом двух революций, непременно бы возразили: нет, вернулись не на старое, а на дочиста спаленную, разгромленную Землю. Старое-то разрушили, а создавать что-то новое нечистые и не пытались...

Но и Маяковский говорит: не на ту. Земля похожа на прежнюю, но на ней уже не пахнет помоями, свежо и чисто. Встает вопрос: кто ж это в отсутствие нечистых навел порядок?

Что ответил бы на такой вопрос Маяковский? Вероятно, он знал (или думал, что знает) ответ. Он сказал бы: дайте только управиться с эксплуататорами, дайте разрушить старые неправедные устои, а тогда уж сам собой наладится новый, хороший порядок.

Иначе говоря, Маяковский (и большевики, теории которых он следует) - в известном смысле сторонники Руссо. "Человек добр и прекрасен, злым и несчастным его делают законы" - если разделять эту позицию, то финал "Мистерии-буфф" достаточно логичен, а придирки современного восприятия необоснованы.

Другая позиция, противоположная руссоизму, исходит из того, что "гуманным и доброжелательным политическим деятелем можно быть, только если помнить о том, что люди - это всего лишь очень глупые и очень злые обезьяны" (А. Франс, "Суждения господина Жерома Куаньяра"). Я вовсе не настаиваю на необходимости выбора одной из этих двух крайностей, но следует помнить, что позицию себе придется выбирать где-то между ними.

После событий XX столетия, после русской революции, Холокоста, двух мировых войн среди нас вряд ли осталось много руссоистов, верящих вопреки фактам в то, что достаточно освободить людей - и они сразу же станут добрыми. И все же интеллигенция жаждет революции как глотка свободы. Это хорошо видно из воспоминаний А. Токвиля.

У него не было никаких иллюзий в отношении революции 1848 года (за что Герцен называл его филистером): уже на третий ее день, беседуя с Ампером (который "довольно презрительно относился к свергнутому правительству и был сильно раздражен последними его законами; к тому же он сам был свидетелем некоторых сцен, свидетельствовавших о бескорыстии, великодушии и мужестве восставших" и сам увлекся народным движением), Токвиль раздраженно возразил ему: "Вы ничего не понимаете в происходящем: вы мыслите об этом как парижский зевака или поэт [характерно это сближение поэта с зевакой - А.Т.]. Вы называете это триумфом свободы, а это ее окончательное поражение. Я говорю вам, что этот народ, которым вы так наивно восхищаетесь, окончательно доказал, что он неспособен и недостоин пользоваться свободой".

Казалось бы - приговор окончательный и безоговорочный. Но вот что пишет тот же Токвиль в другом месте тех же воспоминаний:

"... Я печалился об этом страшном событии из любви к отечеству, но не ради самого себя: напротив, мне казалось, что мне стало легче дышать после катастрофы. Меня всегда что-то угнетало в уничтоженной революцией парламентской среде... Главные обязаннности вождя политической партии это: постоянно общаться со своими сторонниками и даже с противниками; постоянно быть на виду; ежеминутно подымать или опускать себя, чтобы оказываться на одном уровне с разными интеллектами; рассуждать и доказывать без остановки, тысячу раз повторяя одно и то же в разных формах и постоянно воодушевляться по одному и тому же поводу. Ко всему этому я решительно неспособен. Мне стали решительно нестерпимы незначительность и однообразие парламентских событий..." - тут у контрреволюционера Токвиля мы слышим блоковские ноты - конец революции будет печален: "какой-нибудь Милюков возвестит, что закон отклонен в третьем чтении".

Как ни грустно это признать, но кажется, главным бастионом общества против тоталитарного обольщения является не интеллигенция. Она всегда находится в оппозиции к существующему режиму и потому слишком увлекается революцией, она неспособна отличить ее от тоталитаризма, который приходит за нею вслед. Больше того,- от Платона до Льва Толстого интеллигенцию манил тоталитаризм: как говорили в 1941 году украинские крестьяне о Гитлере - "хай гірше, аби інше".

Реальным бастионом от тирании в конечном счете является рядовой обыватель, который мечтает прежде всего о колбасе. Конечно, и его можно обмануть, пообещав ему эту самую колбасу (на этом выиграл свою игру в Германии Гитлер, который обеспечил всеобщую занятость прежде всего на военных заказах). Но он в меньшей степени "обманываться рад", чем интеллигенция.

Однако даже если интеллигент ощущает тоталитарную опасность и готов ей противостоять - возможности такого противостояния очень ограничены. Это хорошо иллюстрируют два эпизода Французской революции. Героем обоих был генерал Лафайет, безусловный сторонник реформ и враг революционного террора, человек безупречной честности; если к людям XVIII столетия можно применять термин "французский интеллигент", то Лафайет, безусловно, заслуживает этого имени.

Итак, летом 1789 года Лафайет, пользовавшийся тогда большой популярностью среди парижан, сидел у окна и вдруг увидел, как толпа тащит священника - судя по всему, на фонарь. Лафайет не растерялся: он заметил, что той же улицей идет с гувернером его маленький сын, выбежал на улицу, поднял его на руки и крикнул: "Граждане, имею честь представить вам моего сына Джорджа Вашингтона Лафайета, названного так в честь американского президента!" Он рассчитал правильно: толпа тут же закричала: "Да здравствует Лафайет, да здравствует его сын, да здравствует Джордж Вашингтон!", ее настроение изменилось, а священник успел удрать.

Конечно, Лафайет нашел наилучший выход из положения. И было бы смешным ханжеством как-то его критиковать. Но не мешает задуматься: а почему он, самый популярный во Франции человек, не мог просто сказать парижанам: отпустите этого человека, я за него ручаюсь... или что-то в этом роде? - Не мог; его бы не послушали. В этой ситуации, в этой исторической обстановке Лафайет мог только обвести толпу вокруг пальца - у него не было возможности противостоять ее безумию. И поэтому я не могу признать такой ответ интеллигента тоталитаризму толпы вполне удовлетворительным. Достойный, находчивый ответ - все так. Но не вполне удовлетворительный. И это подтвердилось через несколько дней, когда толпа, арестовав двух ненавистных чиновников - Фулона и Бертье - тут же разорвала их в клочья, несмотря на заступничество Лафайета.

Через два года Лафайет иначе ответил на рев толпы: командуя национальной гвардией, он приказал, в соответствии с законом, развернуть красное знамя, прочитать закон о мятеже, а затем стрелять в толпу; человек 50 было убито, и толпа рассеялась. Но вряд ли мы сочтем и этот ответ вполне удовлетворительным; а его последствия, как легко было предвидеть, оказались еще хуже. Через год народ взял штурмом дворец Тюильри и расправился с швейцарской гвардией, которая его защищала. Лафайет в 1792 году уцелел лишь благодаря тому, что попал в плен к австрийцам (характерно, что в то же время, когда в Париже его головы требовали революционеры, - в Вене его казни добивались французские эмигранты), зато был казнен бывший мэр Парижа Байи, отдавший в прошлом году приказ подавить мятеж, и много других ни в чем не повинных людей: народ мстил за убитых на Марсовом поле.

... Так неужели обыватель честнее, благороднее, наконец, рассудительнее интеллигента?

Я этого не думаю. И если на практике получается именно так - причиной тому неосторожное обращение со словами.

Говоря "интеллигент", кого я имею в виду? Лафайета? Ленина? Вернадского? Винниченко? Каждый из них ведет себя в революции по-разному; но исторически значимой оказывается поведение тех интеллигентов, которые повели за собой массы. А это не лучшая часть интеллигенции.

Обыватель никого за собой не ведет. Во время революции он отсиживается дома, меняет мануфактуру на сахар и мечтает, чтобы кто-нибудь навел наконец порядок. Идеалом такое поведение назвать трудно; но оно безопаснее для окружающих, чем мечты интеллигента - вождя народа - о светлом рае на земле.

1Проще всего ответить, конечно, что функции литературы не сводятся к тому, чтобы наводить порядок в обществе, у нее несколько иные задачи. И это, разумеется, верно - но лишь отчасти. Все-таки если литература бичует проходимца - то не только для того, чтобы развлечь читателя; какая-то практическая цель (пусть не единственная, пусть не главная) тут есть. Так почему же...?












Copyright © 2002-2012 Киевский центр политических исследований и конфликтологии
Copyright © 2002-2012 Центр эффективной политики

При использовании материалов сайта ссылка на источник обязательна.






bigmir)net TOP 100