Перейти на главную страницу





главная страница | наши сотрудники | фотобанк | контакт
 



  Цели и задачи Центра  
  Текущий комментарий  
  Тема  
  Автор дня  
  Социология и политика  

  Аналитика  
  Социологические исследования  
  Публикации и интервью  
  Новости  


Исповедь конформиста


01.09.04

Знаю я твои дела, ты не холоден и не горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!
Но так как ты не холоден и не горяч, а тепел, то извергну тебя от уст своих...
(Апокалипсис, 3, 15-16).

I

В первые годы украинской независимости многие ждали, что вот-вот потекут молочные реки с кисельными берегами. Потом пришло разочарование, избиратели обратились либо вновь к коммунистам, либо просто к нуворишам, а националисты оказались загнанными в западноукраинское гетто. Но и сегодня у нас многие идеологи считают, что главная беда Украины в том, что она не стала строиться на национальной идее, что лишь по историческому недоразумению безыдейные восточноукраинцы оказались в большинстве.

В самом деле, - говорят они, - посмотрите на Восточную Европу: Польшу, Венгрию, Чехию и так далее! Они ушли далеко вперед: и живут лучше, и в Европу их вот-вот примут. (Чистая правда). А все потому, что у них была твердая национальная идея; не то, что у нас...

Я держусь иного мнения. Мне кажется, что провал национальной идеи на Украине - не историческая ошибка, не случайность. И даже не неудача. Это неизбежный успех.

Дело тут не в том, что я (лично я) не люблю и боюсь национальной идеи, которая вечно норовит разделить людей: "ты - полноценный украинец, а ты неполноценный". Хотя я действительно ее не люблю и боюсь. Но может быть, я неправ, и в эпоху активного строительства государства (в украинском языке есть точное, не имеющее русского аналога слово "державотворення") было бы желательно иметь национальную идею. Но дело всё в том, что применительно к Украине такого рода пожелание мало чем отличается от рассуждений о том, как было бы приятно, если бы галушки сами лезли в рот, а вареники перед этим предварительно окунались в сметану.

Когда распадался СССР, общество обратилось к тем, кто ратовал за этот распад - к политикам национального толка. Но когда те призвали людей потерпеть ради прекрасного будущего, или по крайней мере сплотиться вокруг национальной идеи - оказалось, что лозунги "Слава Украине! - Героям слава!" в сочетании с разрухой не вызвали (в отличие от, скажем, Польши) никакого энтузиазма.

Дело даже не в том, что эти люди, когда им пришлось играть роль государственных деятелей, все как один оказались к ней вопиющим образом неспособны. Допустим, что это случайность. Я утверждаю другое: они в принципе не могли строить новое украинское государство, потому что поставили во главу угла принцип, который нельзя было реализовать.

Украинское государство могло строиться только на принципе конформизма.

Да, признаюсь и каюсь: я конформист. А кем я еще мог быть?

Сказать ли мне, что я патриот того государства, в котором я родился и прожил, уж наверно, больше половины своей жизни, словом, что я советский патриот? Меня резонно спросят: так почему же я не в тюрьме за государственную измену? Ведь будь я советским патриотом, - я обязан был бы сегодня строить заговор в пользу воссоединения Украины с Россией - иными словами, совершать преступление, за которое положено самое строгое наказание.

Но, может быть, я патриот Украины? Увы, в этом случае мне не удастся ответить на другой, аналогичный вопрос: "отчего же вы, А. К., в советское время не сидели, подобно Вячеславу Чорновилу, в лагере, не были, как Левко Лукьяненко, приговорены к смерти?"

Нет. Не был. Не состоял. Не участвовал. И не я один: по меньшей мере 99,9% населения Украины (если брать тех, кому сегодня больше 20 лет; молодежь, которые в 1991 году были малышами 7-8 лет, так и быть, считать не будем) точно так же "не были, не участвовали" - и, слава богу, не участвуют и сегодня. Они были лояльными гражданами СССР, пока Союз существовал; большинство из них, когда на референдуме 1991 года их об этом настоятельно попросили, проголосовали за сохранение обновленного СССР... а через полгода они проголосовали уже за независимость на декабрьском референдуме, стали гражданами независимого государства и живут в нем, очень недовольные, но при этом более или менее лояльные.

II

Козловым я был Александром,
А больше им быть не хочу.
Зовите Орловым Никандром,
За это я деньги плачу.
(Н. Олейников, "Перемена фамилии")

Советский режим собирался создать нового, советского человека. Удалось ли ему это? Очевидным является тот факт, что человек, созданный режимом, очень мало похож на тот идеал, который собирались создать; так уж оно всегда бывает, что строили одно, а вышло другое. Но констатировав этот бесспорный факт, мы упустили из виду другой: советский строй все-таки создал нового человека, пусть и не того, которого собирался создать.

И поэтому уже не так удивительно, что самыми "советскими" оказались как раз антикоммунисты.

Взгляды украинских, азербайджанских, татарских националистов можно назвать противоположными коммунистическим; но их психология - это в максимально чистом виде (насколько это возможно в новых условиях 70 лет спустя) психология большевиков 20-х годов.

Отчего так вышло? Мне думается, что причина в следующем. Когда мы разочаровались в советской системе, и стали искать новые пути - мы могли попытаться по капле, медленно и упорно, выдавить из себя советского человека. Заново пересмотреть все приобретенные в Советском Союзе взгляды, опровергнуть и отвергнуть то, что не годится; но и сохранить то, что разумно. В общем, требуется долгая и неблагодарная работа над собой.

Намного проще поступить иначе. Объявить: "да, я был советским человеком, каюсь. Но это в прошлом, и все мои прежние взгляды прошу считать недействительными. Начиная с сегодняшнего дня, с 11 часов 18 минут, я уже не советский человек, а украинец-националист" (верующий христианин; националист-грузин; идейный либерал - варианты допускаются).

Нечто в этом роде как раз и сделали многие - не только ведущие политики, но и простые граждане (я знаком с такими).

Но как правило, то, что легко приобретается - немногого и стоит. Превратившись в христиан или националистов, прежние советские люди так и остались сами собой. Та же советская страсть перенести любой практический вопрос, будь то язык преподавания, заключение торгового соглашения со страной Х или намерение проводить чемпионат по футболу (свой собственный, или в рамках бывшего СССР?) в идеологическую плоскость. Та же готовность решать любой вопрос и давать оценку любому явлению (скажем, пушкинской "Полтаве") с позиций единственно верной идеологии. И та же манера писать доносы об идеологической ущербности своих оппонентов.

... Припоминаю, как году этак в 1975 (падение советского режима рассматривалось тогда как нечто тем более приятное, что несбыточное) мы с друзьями рассуждали о том, почему большевики создали номенклатуру.

- Ну как же, - заметил я, - это совершенно естественно. Мы бы сделали то же самое. Допустим, мы бы пришли к власти; а много ли у нас было бы своих людей, тех, о которых можно сказать "наш человек"? Мало... Вот и мы бы рассуждали по принципу: "ну да, Вася развалил макаронную фабрику, и его надо оттуда снимать. Но ведь он наш человек. А на стольких постах мы вынуждены держать чуждых, потому что некем заменить. Так давайте назначим Васю..."

- Директором Большого театра, - поддержал меня собеседник.

- Именно, - согласился я.

Конечно, мы ехидничали. Но иронизируя, мы довольно хорошо отдавали себе отчет в том, что мы не только иронизируем, но и ужасаемся тому, что и в самом деле будем примерно так себя вести...

III

Националисты во всем бывшем СССР оказались неспособны строить - только разрушать. Кое-где, как в Грузии, им удалось доказать свою неспособность на практике, с катастрофическими последствиями; в других странах, как в Украине, им даже это, к счастью, не удалось, потому что они дискредитировали себя, еще не успев прийти к власти.

После того, как националисты, вслед за коммунистами, оказались скомпрометированными, пришел час мародеров, которые бросили клич: "тащи, кто сколько может!" Принцип не лучший, что и говорить. Но в сравнении с лозунгом "Слава Украине!" он все-таки имел одно преимущество: его, в отличие от того, можно было реализовать.

Государство, фундаментом которого стал принцип "тащи!", имеет много минусов. Но в нем все-таки жить можно. В государстве, построенном на Украине националистами, жить было бы нельзя так же точно, как нельзя жить в "Городе Солнца" монаха-революционера и утописта Томмазо Кампанеллы. И даже не потому, что он страшен, а потому, что он нарисован на бумаге.

Но если Украине (в отличие от Грузии или Молдавии) удалось пройти через опасный исторический поворот без крови, без территориальных потерь, не расколовшись на несколько частей - это не значит, что мы мало потеряли.

Да, Украине удалось благополучно проскочить (тьфу! тьфу! не сглазить бы) нацистскую ловушку. В смысле деления людей на "наших и не наших" украинская государственность оказалась практически безупречной; не было и намека на притеснения русских или, допустим, "кавказцев". Более того, для полноценного гражданства не требовался даже патриотизм. Гражданство определялось не по крови, и не по патриотизму, а по месту жительства; тем, кто хотел вернуться на Украину, сделать это было нетрудно (другой вопрос, что мало кто хотел возвращаться в нищую страну), и поэтому если латыши в приливе патриотического подъема лишили гражданских прав чуть не половину жителей, то Украина решила вопрос о гражданстве, не вызвав решительно никаких трений .

Но необходимым условием и ценой такого успеха оказалось отсутствие у граждан патриотического подъема. А как следствие - повальный пессимизм.

"Хуже, чем у нас, нигде не живут" - говорит народ. "Не тот у нас народ", - вздыхает интеллигенция.

То и другое, как обычно бывает с лозунгами, отчасти верно, отчасти неверно.

Конечно, чистой неправдой является то, что "хуже, чем у нас, нигде не живут": три четверти мира живут значительно хуже. Но хочется задать другой вопрос: отчего в Бразилии, где люди живут не богаче (и, пожалуй, не беднее) нашего, люди не огорчаются, а предпочитают плясать самбу; почему мы предпочитаем жаловаться на судьбу?

Оттого, что рядом богатая Европа? Но и у бразильцев сравнительно близко находится богатая Северная Америка. Может быть, оттого, что мы сравниваем со своим недавним прошлым, с СССР, когда мы жили хоть и не лучше, но богаче, и заводы не разваливались?

Отчасти так. Но вселенский плач о нашей горестной судьбе имеет и еще одну причину. Это желание жить богато. Оно не было заложено в наш дух. Оно появилось именно в советские годы.

Еще в советское время, когда исход идеологического противостояния Запада и СССР еще не был решен, но уже явно определилась победа Запада в экономическом соревновании - с этого момента вся советская оппозиция стала именно это обстоятельство выдвигать в качестве главного и решающего аргумента против советской системы. "Если мы (вы) такие хорошие, почему же вы проигрываете в экономике? Ведь еще Ленин говорил..." (Мало ли чего он наговорил! - замечу в скобках).

А ведь в русской культуре этот аргумент никогда не был решающим. Русская культура всегда высоко ценила "честную бедность" и по меньшей мере подозрительно относилась к богатству. При этом вся оппозиция как раз и принадлежала к числу людей, для которых материальный успех был, во всяком случае, не главным в жизни.

Тем не менее вся интеллигенция дружно кинулась доказывать, что Запад хорош и безупречен именно потому, что там "пышнее пироги" (по названию нашумевшей в конце 80-х статьи Пияшевой).

Результат оказался плачевным. После краха советской системы великий Маммона стал верховным богом пост-советского общества - а интеллигенция уже не смогла ничего противопоставить этому божеству. Сами, хоть и не молились ему, но учили этому других!

А вот подобный пример уже из дня сегодняшнего.

Один из авторов сборника статей "Язык мой... - проблема этнической и религиозной нетерпимости" (изд. 2002), Иосиф Дзялошинский рассуждает так: "... надо проанализировать причины интолерантного поведения как населения, так и журналистов. Чаще всего в качестве такой причины называют нашу ненормальную жизнь, которая, дескать, заставляет людей быть нетерпимыми. Вероятно, доля правды в таком утверждении есть. Но только в том смысле, что бессмысленно [курсив мой - А.Т.] учить толерантному поведению до тех пор, пока вокруг будут образцы успешного интолерантного поведения..." (Стр. 106).

Так-то! Самую мысль, что можно успешно учить, или вообще учить поведению, которое не приведет к жизненному успеху; учить, ставя какие-то иные цели - автор не то, что отвергает... дело обстоит много хуже, такая мысль ему просто не приходит в голову.

И это не случайная обмолвка. Далее он пишет: "И сегодня многие полагают, что бедным быть, в принципе, нормально" (стр. 108). Из контекста несомненно: он смотрит на таких людей (к которым я имею честь относить и себя) с брезгливой жалостью; как может человек считать бедность чем-то приемлемым, когда всем известно, что нет в свете ничего лучше богатства, что бедный "влачит жалкое существование" (там же), что он смешон!

... Может быть, процитировать ему Бернса?
Кто честной бедности своей
Стыдится, и все прочее,
Тот самый жалкий из людей,
Трусливый раб и прочее...

Не поможет. Он, со своими единомышленниками, скажет, что Бернс не мог понять современного социально ориентированного общества.

Но утратив свое достоинство честного бедняка, советский интеллигент не разбогател. Он просто потерял ориентир в жизни.

IV

Правая, левая где сторона?

Улица, улица, ты, брат, пьяна...

Спокон веку (то есть с 1960-х годов) у нас правыми, в соответствии со здравым смыслом, считались консерваторы - то есть сторонники консервации коммунистического режима, ортодоксальные коммунисты; реакционерами (ультраправыми) - сторонники возврата к сталинизму, кто-нибудь вроде Кочетова; левыми - либералы, выступавшие за реформу системы, ультралевыми - те, кто хотел его радикальной перемены.

Ультралевым был, например, известный литературовед и публицист Аркадий Белинков, в эзоповой, но всякому понятной форме описывавший тогдашний режим следующим образом:

"Революция происходит, когда крестьяне голодают и отказываются работать; когда рабочие бастуют... когда хохочут над своими законами законодатели, когда грохочет военщина, и ненависть всех ко всем сжигает сердца. Тогда происходит революция. И происходит она затем, чтобы абсолютному большинству людей стало лучше и свободнее жить". (А. Белинков. - "Юрий Олеша. Сдача и гибель советского интеллигента").

К такому представлению о режиме и революции я вернусь ниже. А сейчас только напомню, что Горбачев, в начале своего правления, считался левым; правым был Лигачев, а "леваком" в Политбюро был Ельцин.

Так оно и шло до конца 1980-х. Тут явились люди с Запада, и объяснили, что мы считали неверно, путались. Коль скоро у нас левые являются сторонниками рыночной экономики, а правые - социалистической, - значит, мы всю жизнь заблуждались, и правым надо считать Ельцина, а левыми - Лигачева и Нину Андрееву.

Наша интеллигенция приняла такую замену без колебаний. Во-первых, считалось, что им, на Западе, виднее. Во-вторых - потому, что очень хотелось ездить на международные конгрессы, и тем, кто собирался ездить на Всемирный слет либералов, не с руки было носить нашу прежнюю этикетку "левый". А в-третьих, потому, что сделать такую замену было легче легкого: повернись "кру-гом", вот и окажется, что правое стало слева, а левое - справа.

Вот наши революционеры и решили: хоть горшком назови, только в печь не сажай. Раз тут принято считаться "правым", то давай и мы будем "правыми".

И неважно, что у нас "левые" выступают за консервацию старого режима, "правые" - за его реформу, а "ультраправые" - за самую решительную революцию, да такую, чтобы камня на камне не осталось. Неважно, что все это противоречит всякому здравому смыслу. Им, с Запада, виднее: надо считать, что те, кто за рыночную экономику - правые, те, кто за социалистическую - левые.

Но ведь и в самом деле, как кажется, это всего лишь вопрос соглашения. Условимся, что правые - те, а не эти. Не все ли равно?

Нет, не все равно.

Первым результатом оказалось то, что старый и очень опасный вирус дал мутацию.

В 1917 году нам сделали довольно сильную и эффективную прививку против левого экстремизма. И если бы наши радикалы по-прежнему именовали себя, как им следует, левыми - им пришлось бы быть поосторожнее, менее радикальными. А тот факт, что наши ультрарадикальные партии называют себя "христианскими консерваторами" - позволяет им гораздо решительнее крушить все, что осталось от старого строя. Граждане плохо понимают, что это леваки - "какие ж они левые, если консерваторы?" Старая прививка оказалась бессильна против нового штамма.

Но это отнюдь не единственное следствие нашего поворота "кру-...".

Поворот сбил всех с толку. Развернув левое и правое, мы сбились с дороги. Путь, по которому мы шли к либеральному обществу и к свободе мысли, был трудным, извилистым, и никак не сказать, что мы хорошо понимали не то, что: куда идем, но хотя бы: куда мы хотим прийти?

Вообще-то еще в 1970-е годы тем, кто хотел нового, более демократического общества, стоило задуматься: отчего это московские таксисты так дружно, без всякого принуждения, держат у себя на ветровом стекле фотографию Сталина?

Не задумались. Но тогда у нас было оправдание: демократия казалась такой далекой, такой нереальной.

Не задумались даже тогда, когда украинские шахтеры (в 1989 году) говорили: "выучу украинский, если от этого станет больше колбасы".

Тогда было другое оправдание: демократия близка, она на пороге, она придет - и таксисты и шахтеры всё поймут...

А сегодня этих оправданий уже нет.

... Дело в том, что когда вы разворачиваетесь, меняются местами не только правое и левое. У вас меняются местами лоб и затылок, и вы сами, волей-неволей, начинаете двигаться в обратную сторону.

- Помилуйте, - слышу я возмущенный голос, - разве можно так обращаться с метафорами? Разве можно из простой метафоры делать подобные выводы? - Возражение резонное. Но беда-то в том, что рассуждать так недопустимо, а вывод, оказывается, верен!

Самой наглядной иллюстрацией здесь является тот факт, что в те же самые годы, когда мы поменяли местами правое с левым - мы тут же перестали искать путь в светлое будущее. А что же взамен? А взамен мы начали искать "Россию, которую мы потеряли".

Говоря "мы", я в данный момент имею в виду русских. Эстонцы поступили несколько иначе - но по существу, точно так же. Они стали искать путь назад, в Эстонию 1940 года, объявив, что промежуточные 50 лет не только были сплошным кошмаром - но что эти годы вообще не существовали, что Эстонская республика образца 1991 года является непосредственным продолжением Эстонской республики 1918-40 годов.

Но украинцы их переплюнули. Если эстонцы собрались возвращаться назад на 50, а россияне на 80 лет - то украинцы решили вернуться на 300 лет назад, в дни гетмана Мазепы.

Конечно, и это лишь метафора. На самом деле мы все-таки идем не назад, а вперед. Но - позвольте уж последнюю метафору - повернувшись кругом через левое плечо, мы двинулись вперед, подобно грешникам в Дантовском Аду, с головой, свихнутой назад. И трудно уже понять: то ли мы, со свихнутой на Восток головой, движемся все-таки на Запад - то ли, вывернув голову к Европе, идем в Китай... Говорят - самая передовая и динамичная страна...

Идеология общества - крайне неустойчивая взвесь. Историк, описывая Бельгию конца 18 века, говорит о "причудливой смеси либеральных, консервативных и революционных идеологий". То же самое повторялось в революционной Франции; то же самое мы видели в Советском Союзе непосредственно перед его распадом.

Один из элементов этой взвеси всплывает наверх и становится доминантой, остальные остаются внизу, ждать своего часа. Иногда происходит несколько перемешиваний, одно за другим. Так у нас в стране сначала все идеологи стали либералами. Потом националистами. Потом (не все, но многие) ворами. Сегодня они становятся антиглобалистами или новыми революционерами, сторонниками "Украины без Кучмы". Я - снова каюсь - не из их числа. Я предпочитаю нынешнюю власть той, которая придет, и в которую я не верю.

V

Не в первый раз мы сбиваемся с пути. Нечто сходное произошло в революционные годы в начале прошлого века, когда в поисках свободы мы очень старательно выстроили себе новую тюрьму. Сегодня у нас есть, как сказано, достаточно серьезная прививка от левого экстремизма - по крайней мере, если он сам называет себя "левым". Ценности, которые принесла революция 1917 года, уже в 1960-м годам стали ценностями консерваторов, реакционеров, рутинеров - даром, что все они клялись именем Революции.

И потому-то критика советской системы еще у диссидентов обычно страдала некоторой непоследовательностью.

Они никак не могли решить: как же относиться к революции (не только к Октябрьской, но к Революции как явлению)? Отрицательно? Но это означает, что нужно принять консервативный строй 1960-х годов, и не бунтовать против него, а только пытаться его улучшить (программа, которую сокрушительно высмеивал Щедрин в своем "Либерале", который улучшал положение "применительно к подлости", а в более близкую к нам эпоху неистово критиковал Солженицын).

Сказать, что нынешний строй неисправим, и покончить с ним может только революция? Но тогда как же осудить прошлую революцию? - ведь люди, которые ее совершали, рассуждали точно так же. Потому-то Белинков в своей яростной критике безнадежно путается в понятиях: ему хочется обличить не только революцию (что он и делает в своих книгах многократно), но и существующий строй (как он и поступает в процитированном мною выше отрывке), то есть - призвать новую революцию.

Точно так же Солженицын, обличив и заклеймив революцию, тут же зовет к новой, призывает: "Убей тирана!"

В советское время добиваться либерализации режима можно было, только будучи конформистом. А нон-конформизм неизбежно вел к нелогичности.

VI

... Ну, а как же венгры или поляки? - спросят меня. Венгры и поляки прошли ту же историческую развилку, что и мы - но на два поколения раньше, когда распалась империя Габсбургов. Тогда жителям новой Венгрии, обрубленной Австрии или небывалой Чехословакии приходилось определяться. Быть ли жителю Прессбурга, на прошлой неделе переименованного в Братиславу, патриотом Австро-Венгрии или Венгрии; Словакии или Чехословакии? Станет ли бывший верноподданный Франца Иосифа истым поляком, или патриотом включенной в состав Польши Западной Украины? И не обратить ли судетскому немцу свои взоры на соседнюю Германию...

Для более удачливых народов это кончилось военной диктатурой Пилсудского или Улманиса; для менее удачливых - катастрофой Германии или депортацией, как случилось с судетскими немцами. Невеселый исход. Но он позади; этот период кончился, и после 1989 года ни полякам, ни венграм, ни даже восточным немцам - словом, никому из них (кроме разве что закарпатцев), не пришлось срочно менять свою лояльность одному государству на лояльность другому.

Венгры, чехи и поляки могли в 1989 году стать принципиальными патриотами-националистами. Украинцы, в абсолютном большинстве, не могут быть никем, кроме как конформистами.

И на них, на конформистах, и держится наша многострадальная родина. Не на патриотах, которые на Колыме мечтали о независимой и свободной Украине - подобно тому, как польские патриоты в Сибири в 1870-х годах мечтали о Польше. И (в отличие от России) не на новых патриотах, которые, отбросив Советский Союз как обветшавший хлам, еще в поздне-советские годы стали патриотами Великой России (это было далеко не так опасно, как быть патриотом Украины). Украина стоит на гражданах, которые в 1970-е годы без особого энтузиазма служили Советскому Союзу, а сегодня с еще меньшим энтузиазмом служат независимому Украинскому государству.

... И бегут, кто может, на Запад? - спросите вы. Многие - да. Ищут себе работу кто в России, кто в Польше, а кому удается - в Португалии. В общем, в странах побогаче. Да ведь и в Польше не все патриоты; многие норовят из возрожденной, многострадальной Польши перебраться в США или хотя бы поработать в Германии - точно так же, как многие украинцы норовят поработать в Польше. Конформисты... что с них возьмешь.

VII

И все же выбрасывать лозунг "слава конформизму!" что-то не хочется. И конформизм можно считать благом лишь в сравнении с тем, что могло бы случиться.

Да, когда мне рассказывают о том, как ужасна жизнь в сегодняшней Украине, я обычно предлагаю своим оппонентам обратить взоры на Грузию, где на волне национального чувства избрали президентом бывшего диссидента и патриота Звиада Гамсахурдию... и что из этого получилось .

Но и нынешняя Украина оптимизма не вызывает. С ней можно мириться, но трудно ею восхищаться.

Так был ли у нас другой путь? Что-то, вероятно, можно было сделать иначе, более удачно. Но кардинальный недостаток общества: его безыдейность - исправить было нельзя и не нужно. Потому что там, где общество оказалось идейным (например, в Грузии) - там результат оказался намного хуже.

Мы сбились с пути. Но, может быть, путаница в головах - не самое страшное, что может случиться?

Сегодня мы, похоже, преодолеваем период шатаний и разброда. Русские уже его явно преодолели (мы, украинцы, как всегда, пасем задних) и пришли к тому, с чего начинали - к тому, что им нужна Великая Держава. Много ли они приобрели, выйдя на такую дорогу? Что лучше: блуждать без дороги, или выйти на дорогу, которая ведет в тупик?

Вероятно, в отношении политической и экономической культуры общества мы отстали от Европы на полвека или на 70 лет. Мы находимся примерно там, где были венгры в 1930 году.

Но в отношении политической культуры мышления мы впереди на полтора века. Американцы только сегодня подходят к той развилке, которую русская политическая мысль, в лице ее лучших представителей, миновала в 1825 году.

Именно тогда настал кризис екатерининского века, и лучшие люди России разочаровались в формуле "человек - слуга государства, а государство олицетворено легитимной властью" - будь то царь, или демократически избранный президент.

Мы поняли с тех пор даже и то, что власть может быть вполне легитимной, и все же не заслуживать уважения и поддержки.

И, может быть, теперь нам, а не Европе, даже не России - нам, Украине - предстоит вырабатывать новые формы служения обществу.

2003 г.












Copyright © 2002-2012 Киевский центр политических исследований и конфликтологии
Copyright © 2002-2012 Центр эффективной политики

При использовании материалов сайта ссылка на источник обязательна.






bigmir)net TOP 100