Перейти на главную страницу





главная страница | наши сотрудники | фотобанк | контакт
 



  Цели и задачи Центра  
  Текущий комментарий  
  Тема  
  Автор дня  
  Социология и политика  

  Аналитика  
  Социологические исследования  
  Публикации и интервью  
  Новости  


Заметки на полях


15.11.08

Издательство «Оптима» опубликовало новую книгу Алексея Толпыго «Заметки на полях». Автор, кропотливо изучающий политические процессы в поздний советский и постсоветский периоды, делится с читателями своими выводами, призывая в своем весьма увлекательном повествовании читателей внимательнее отнестись к наиболее распространенным мифам и устоявшимся взглядам на нашу недавнюю историю, согласиться с тем, что возможен и иной, отличный от двух общепринятых («советского» и «диссидентского») взгляд на ее проблемы.

Свободомыслящий взгляд, легкий слог и способность сообщать нелицеприятную правду - все это отличает тексты Алексея Толпыго от многих иных работ на исторические темы.

«Мы все «зажаты» между советской и диссидентской версиями советской истории. Эти две версии различаются знаком: диссиденты ставят минус там, где коммунисты ставили плюс», - заключает автор и призывает аудиторию к критической рефлексии.

Впрочем, эта нонконформистская установка не мешает ему заключить: «…провал «национальной идеи» на Украине - не историческая ошибка, не случайность. И даже не неудача. Это неизбежный успех. Украинское государство могло строиться только на принципе конформизма».

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

    В этой книге собраны статьи последнего десятилетия. Время недавнее, и казалось бы, они не требуют какого-то специального комментария. Но время сейчас движется быстро; успели, к примеру, устареть мои утверждения о том, что «диссидентская версия истории СССР» является сейчас господствующей; даты написания статей приходится выносить, вопреки обычной практике, в начало, а не в конец текста – чтобы не вызывать недоумения у читателей… Что-то потеряло актуальность, что-то сегодня следовало бы писать иначе. Но что написано, то написано.

Оглавление

Заметки на полях диссидентской версии истории СССР. 1997-2008

    Введение.

    Диссидентская версия.

    Периодизация (1).

    Счастливая страна за морем (1).

    Периодизация (2); наш ancien régime.

    «Кто виноват?»

    Гражданская война: неправильная конфигурация

    Смерть Ленина и реакция на нее

    Разгром нэпа

    У Пампуша на Твербуле…

    Кто же придумал паровоз и почему?

    «Вид кутюр»

    Великая Отечественная война

    Бесчеловечный режим и либеральная доктрина

    Социализм и национал-социализм

    Последствия: идейный рынок в позднем СССР

    Консерватизм и застой

    Но все-таки…

    Конституирование советской системы

    Отказ от наследования

    Конституция советской империи

    Декларация прав человека

    Сталинская (1936 года) конституция

    Безопасность

    Финансы

    Полет Гагарина

    Образование и книгоиздание

    Пропагандистское соревнование

    Советско-американское соревнование

    Общество богатеет…

    Идеология

    Марксизм и христианство

    Счастливая страна за морем (2). Советская теодицея

    Турция XXI века

    Распад СССР

    Советская реформа

    Всё и сразу

    Целое и его части

    Кем мы станем?

Сводя счеты. 2001-2006

    1. Разочарования.

    2. Идеи

Революция как основа общества. 2002 г.

Исповедь конформиста. 2003 г.

Ураган «Юлия» слабеет. 2005 г.

Политические силы постсоветского периода. 1999 г.

Государство и революция. 2008 г.



Введение

История СССР была написана дважды. Сначала ее написали советские историки. Диссиденты обвинили их в передергивании истины, замалчивании и прямой лжи. Все или почти все эти обвинения были истинны. Но когда диссиденты1 стали победителями (а они победили, если не в политике, то в идеологии), когда обществу вместо советской идеологии была навязана антисоветская, а история переписана заново – оказалось, что и в ней много «белых пятен».

И дело не только в том, что взгляд на многие проблемы тоже оказался односторонним. Оказалось, что есть много проблем, которые не только не решены, но даже не поставлены. Чем именно отличается период 1953-1985 годов от равного ему по продолжительности периода 1917-1953 годов? Какую именно роль сыграло в советской истории обожествление Ленина? А полет Гагарина? Хельсинкское совещание? Все эти вопросы «диссидентская версия» либо полностью игнорирует, либо небрежно отмахивается. Пост-сталинский период? Это просто разложение системы, которая «давно уже была обречена». Полет Гагарина? Пропагандистская затея… Хельсинки? Это место, где Европа предала диссидентов…

Всегда интереснее всего знакомиться с теми фактами и взглядами, которые идут вразрез с официальной точкой зрения. Раньше официальной была советская точка зрения, и интересней всего были оппозиционные – то, что писали западные советологи, то, что писали диссиденты.

Сегодня «официальной» является уже диссидентская точка зрения. Соответственно, советская версия стала интереснее. Но сверх того, есть и такие факты, которые плохо укладываются как в ту, так и в другую версию истории СССР. О них-то речь пойдет в первую очередь.

Я не пытаюсь написать новую историю СССР. Я даже не пытаюсь решить проблемы, которые я только что назвал; для этого требуется большая работа, необходимо глубоко копать в источниках. Здесь речь пойдет главным образом о тех проблемах, которые вовсе выпадали из поля зрения историков.

Вот почему здесь не будет идти речь о таких явлениях, как Великий Террор, голод 1930-х годов и прочее. Эти события сегодня исследованы достаточно детально, я не могу сказать об этом чего-то существенно нового. И хочу остановиться на тех проблемах советской истории, которые плохо умещаются ни в советской, ни в классической “диссидентской” истории СССР и потому не исследованы. Это именно «заметки на полях» - пристрастный комментарий к некоторым положениям современной трактовки событий, а сверх того – попытка хотя бы поставить некоторые из проблем.

Периодизация (1)

Практически все книги по истории СССР, вся диссидентская публицистика и труды практически всех советологов полностью сбрасывают со счета вторую половину советского периода. Они все еще живут категориями холодной войны, и для них СССР - это ленинский и сталинский период. Годы после смерти Сталина для них - лишь время распада сталинского режима, лишь затянувшийся эпилог2.

И потому любая деталь первых 35 лет - с октября 1917 до марта 1953 – «обсасывается» до тонкости. Напротив, последующие 38 лет, с марта 1953 до августа-декабря 1991 - якобы несущественны.

Но это, разумеется, неправда.

Если эпилог занимает больше времени, чем сама драма - значит, в нем есть какое-то собственное содержание. Какое же?

Чтобы ответить на этот вопрос, следовало бы написать новую, иную историю СССР. В ней, конечно, тоже не обойтись без рассмотрения первого периода. Но в такой версии его надо рассматривать иначе: не как самостоятельную трагедию, а как обширный пролог к драме 1950-х-80-х годов. Именно этому периоду позднего советского режима (можно было бы, по аналогии с историей китайской династии Хань, назвать его периодом Младшего СССР) должно быть уделено максимальное внимание. При этом периодизация должна выглядеть так: 1917-1953 годы – история становления стабильного режима; 1953-1987 – основной, наиболее характерный период; 1987-2000 – период распада3.

Эпоха между 1953 и 1986 годами, которую я предложил только что считать «основной», справедливо получила впоследствии имя «застоя». Застой… Он, бесспорно, был. Но «застой» - это хорошо или плохо?

Как и во всем на свете, есть свои положительные стороны. «Застой» означает «спокойствие». Оно полезно далеко не для всего. Да и итоги застоя известны и неутешительны.

    Жить в СССР в 1970-е-80-е годы было не то, чтобы страшно, но очень противно. Система устоялась; было понятно, что можно и чего нельзя себе позволить. И пределы свободы были не то, чтобы уж так узки; они были явно недостаточны. Особенно это бросалось в глаза, когда советский человек обращал свой взгляд на Запад.

Но спокойствие полезно, по крайней мере, в двух отношениях.

Во-первых, оно позволяет остановиться, оглянуться и поразмыслить. Этот скучный период был, бесспорно, намного продуктивнее предыдущего бурного с точки зрения осмысления происшедшего.

Другой плюс – в спокойное время можно спокойно заниматься культурой.

Подобный взгляд на советское время сегодня не в моде. Поэтому мне стоит остановиться, и поднять принципиальный вопрос: следует ли вообще пересматривать взгляд на советскую систему, а если да, то почему и в какой мере.

Последствия: идейный рынок в позднем СССР

Резюмирую. С той точки зрения, с которой я рассматриваю события, в первые 30 лет советского режима надо отметить четыре основных фактора. Это (1) неправильная конфигурация гражданской войны (главные разрушители государства волей истории оказались вынуждены стать его восстановителями); (2) отказ от разоблачения Ленина в 1924 году; (3) крах нэпа; (4) война и ее последствия: союз режима с народом на почве национал-социализма.

    Все эти факторы можно, пожалуй, свести в один общий: переход режима с революционных позиций на позиции консерватизма. Этот процесс фактически закончился уже при Сталине. Но по настоящему режим стал консервативным уже при его наследниках; а осознал себя в таком качестве только в писаниях Кожинова и иже с ним, которые так и не стали официальной идеологией советского времени.

Если первый фактор – чисто объективный (ну, вышло так), а второй касался в основном правящей элиты, то в последних двух (крах нэпа и война) определяющим фактором становится идейное единство партии и народа; единство ограниченное при разгроме нэпа, безоговорочное при разгроме немцев. Что же касается первых двух событий – они создали для режима определенную неловкость, но в то же время обеспечили ему к 1947 году определенную свободу рук4, возможности выбора идейной стратегии. Можно было вернуться к классическому «ленинскому» социализму, либо комбинировать его с национализмом; а поскольку режим после победы приобрел значительную популярность, можно было и вовсе сделать что-то совсем другое: например, провести либерализацию.

Однако идейный поворот так и не был осуществлен. Советские вожди несколько раз вступали на этот путь, но ни разу не посмели пройти его до конца. Сталинская попытка, с начала войны (реабилитация РПЦ – при преследовании других церквей; опора на русский народ) и до 1953 года (дело врачей), из всех попыток советского периода оказалась самой далеко идущей и последовательной. И неудивительно: Сталин был последним в СССР единодержавным правителем, который мог провести крутой идеологический поворот, не особенно оглядываясь на то, что скажут товарищи из Политбюро. Ни Хрущев, ни Брежнев, ни Горбачев этого себе позволить не могли.

Между тем эти идеи пришлись по вкусу новой России - но не ее новым вождям. Вожди были заинтересованы (и это, в отличие от событий 1924 года, вполне естественно) в десталинизации; заодно “под нож” пошли и популярные в обществе православные и национальные “заготовки”. Новый хрущевский режим стал вновь (на “ленинский” манер) интернациональным и антирелигиозным. Национальные и православные идеи (включая и антисемитизм) пошли в идейный багаж оппозиции.

Можно, конечно, задаться вопросом: а что, если бы режим Маленкова-Хрущева пошел по сталинскому пути, стал бы православным, антисемитским и державным? Может быть, тогда интеллигенция не стала бы ни православной, ни державницкой? Мне это кажется возможным; но определенно сказать трудно.

Но назвав советскую интеллигенцию национально-державницкой, я существенно упростил (чтобы не сказать: исказил) реальную картину. Далеко не вся интеллигенция пошла за Солженицыным и Распутиным. В после-сталинском СССР возник идейный рынок, известное разнообразие идей. Не пытаясь изобразить картину во всех деталях, скажем, что любой, явившийся на этот рынок, мог выбирать по крайней мере, один из трех товаров: русский национализм; либерализм; западничество5. Дадим самую краткую характеристику этим течениям. Для этого вернемся к ситуации 50-х годов.

Поскольку советское единомыслие пришло к концу (допускались, по меньшей мере, две идеологии: старосоветская, “красноармейская” - и новая национал-социалистическая), и монополия на мысль оказалась, по меньшей мере, сильно размытой – то и общество могло, по крайней мере, в некоторых пределах, выбирать идеологию.

Для начала встал вопрос о “возврате к ленинским ценностям”. Такую идеологию предложил Хрущев, когда ему понадобилась альтернатива сталинизму; примерно ее же приняли шестидесятники. Конечно, не случайно было то, что Хрущев “не оценил” просоветские стихи Евтушенко и фильмы Хуциева: как было сказано несколько позже, “социалистический реализм есть прославление советских руководителей в форме, доступной пониманию этих руководителей”, а Евтушенко и Хуциев славили социализм в форме, руководителям недоступной. И тем не менее, поскольку конфликт не имел продолжения, правильнее все-таки рассматривать его как некое недоразумение: “мы же вам помочь старались”... Конфликт между хрущевским руководством и шестидесятниками не был противостоянием.

Но коли так – позиция шестидесятников оказалась скорее фрондой, чем реальной альтернативой. И в обществе возник спрос на другую (другие) идеологии, которые позволяли бы в самом деле противостоять идеологии государства.

Такими альтернативами стали: христианство (как правило, в национальном варианте - сохранение первой компоненты национал-социализма с отказом от второй) - и “чистое” западничество, преклонение перед Америкой.

Поэтому когда к 1970-м годам русский национализм окончательно сформировался, социалистическую компоненту в нем заменила христианская. Однако в это национал-христианство была добавлена еще и третья компонента: сталинизм. Поскольку режим разоблачил Сталина, поклонение ему (с упором, разумеется, на позднего, послевоенного Сталина) стало одной из форм оппозиции режиму. Поскольку режим отошел от крайностей сталинского национализма – такой национализм также стал формой оппозиции. При этом объединение идеи старой России, национализма и Сталина-вождя оказалось достаточно гармоничным.

Западничество оказалось, пожалуй, самой примитивной из идеологий. Западническая идеология имела минимум общего с тем реальным духовным капиталом, который накопил Запад; я даже позволю себе сказать, что советская (а еще раньше того – уваровская, времен Николая I) критика Запада была достаточно обоснованной.

Эта критика сводилась к тому, что Запад - разжиревший, растленный и загнивающий.

Это неправда - в том смысле, что западная культура отнюдь к этому не сводится.

Но это очень близко к правде - в том смысле, что мы-то позаимствовали с Запада именно его материальную культуру, его, так сказать, “жир”, игнорируя реальные его достижения.

Этот фактор сыграл очень большую - и роковую - роль в событиях конца 1980-х - начала 1990-х годов.

Либерализм, он же “шестидесятничество”, подавался обычно под соусом “возврата к ленинским нормам”; но этот неоленинизм тоже имел довольно мало общего с подлинным Лениным. Впрочем, неверно было бы думать, что не имел вовсе ничего общего. При Ленине - помнили большевики - в тюрьмы их не сажали, а сажали других. Первое их, разумеется, очень устраивало. Второе же (то, что сажали других) ... в сущности, большевики 1950-х-70-х годов были вегетарианцами, и вовсе не стремились кого-то сажать. Таким образом, неоленинизм сводился к тому, чтобы осуждать сталинизм, то есть репрессии, с упором на 1937 год и аресты старых большевиков. При Хрущеве репрессии старых большевиков осуждались открыто; позже предпочитали эту неприятную тему вообще не трогать; в энциклопедиях указывался только год смерти того или иного видного большевика (по странному стечению обстоятельств, это очень часто оказывался 1937, 1938 или 1940 год), но не обстоятельства смерти.

Аресты до 1937 года не были ясно осуждены, но власть и не пыталась их защищать; подразумевалось «по умолчанию», что до 1937 года арестов и расстрелов не было вовсе. В том числе и в Революцию. Нигде, конечно, не писали, что расстрелов НЕ БЫЛО; но никто и не напоминал, что они были. И надо ясно понимать, что то был существенный прогресс в сравнении с 1930-ми годами, когда официальная точка зрения состояла в том, что крови было пролито очень много, и что в этом-то и заключается главное достижение Революции.

Идеологи неоленинизма пытались также что-то вякнуть о скромности вождей - но тут уж идеологи разошлись с вождями 1960-х. Поэтому неоленинизм не стал официальной идеологией – и стал одной из оппозиционных. Желание возврата к “ленинским нормам” было наивным – не было таких норм – но искренним.

Выше я написал, что «непохороненный» Ленин завел коммунистов в тупик в 20-е годы. Нисколько не отказываясь от сказанного ранее, теперь я говорю о том, что в 1950-е годы «идол» Ленина явился благоприятным фактором духовной жизни: он давал выбор идеологии, следовательно расширял свободу личности.

Итак, ситуация на рынке была довольно благоприятной: рынок был сравнительно насыщен. Эти идеи могут не нравиться - но надо признать, что в рамках советской системы можно было выбирать себе идеологию по душе.

В частности, мое изложение в значительной мере строится в рамках третьей, либеральной идеологии6. Если подойти к нему с другой точки зрения – не миновать, например, такого вопроса: какая же либерализация? Ведь как раз в хрущевское время пошла вторая волна гонений на церковь! Пусть она значительно слабее волны 20-х годов, и репрессировались в это время скорее здания (церкви, которые взрывали), а не люди, но все равно, хрущевское время в этом отношении есть откат по сравнению с весьма терпимым по отношению к церкви поздне-сталинским режимом.

Это с известной точки зрения справедливо. И церковная тематика заслуживает отдельного рассмотрения. Здесь же, поскольку меня сейчас интересуют не детали, а общий ход процесса, в котором хрущевское семилетие – лишь эпизод – я буду настаивать на том, что в общем и целом отношения власти с обществом (в частности – власти с церковью) за весь послевоенный период характеризовались поиском «модус вивенди», с временными зигзагами, но с общей тенденцией к смягчению взаимоотношений.

Конституирование советской системы

Рассматривая вопрос, куда же именно повернули внутреннюю политику наследники Сталина, надо прежде всего изучить конституирование советской политической системы.

В начале я говорил о том, что каждая тема находится в поле зрения либо советских (если речь идет о благоприятных для СССР фактах), либо антисоветских историков. Здесь я вынужден внести корректив. Тема, которую я сейчас рассматриваю, полностью осталась вне поля зрения политологов; ни советские, ни антисоветские историки не желали, а потому и не могли толком рассмотреть проблему. Первые – потому что реальная советская конституция имела очень мало общего с официальной; вторые – потому что были в плену ложной концепции о том, что никакой советской системы, в сущности, нет: есть шайка захвативших власть бандитов – какая же тут конституция?!

Между тем даже и в бандитской шайке непременно существует конституция, которая выполняется, может быть, гораздо строже, чем конституции демократических государств.

  • Достаточно четкая конституция существовала в сообществе пиратов. Пираты, входя на корабль, подписывали договор о порядках на корабле, о дележе добычи и т.п.; в пиратской шайке существовала «система сдержек и противовесов», поскольку наряду с капитаном существовал квартирмейстер, имевший власть, сравнимую с капитанской; можно было бы развить эту мысль, но для моих целей сказанного довольно.

    То же можно сказать о мафии. Например, закон мафии: «Предателю – смерть», который, кстати сказать, вовсе не распространяется на полицию; мафиози будут мстить информатору, который их выдал, но вовсе не тому, кто получил информацию и воспользовался ею. Иными словами, дело тут не в жестокости (не только в жестокости) мафии, но прежде всего в том, что информатор, по ее представлениям, «нарушает конституцию», а полицейский - нет.

    Я слышал возражение: мафия убивает судей в сегодняшней Сицилии. – Это верно, но мафия это делает именно потому, что судьи внезапно стали нарушать неписаную конституцию Сицилии, которая гарантировала безопасность мафии.

Тем более не мог существовать без конституции Советский Союз. Только не надо путать официальный документ под названием “Конституция СССР” (он тоже представляет интерес, но о нем поговорим позже) с советским конституционным строем.

В области конституирования политической системы развитие шло весь советский период.

Что могло стать опорой советской политической системы?

Потенциально существовало три решения: органы ВКП(б)-КПСС; государственные органы (“естественная конструкция”); органы госбезопасности.

Наиболее естественным было второе решение, и неудивительно, что большинство советских руководителей тяготели именно к нему. Однако советская элита была кровно заинтересована в первом варианте, который давал ей (партийной элите через партийные органы) возможность распоряжаться, давать указания, «контролировать» - но не нести ответственности. Ответственность за последствия скверных партийных указаний при этом ложится на тех, кто эти указания выполнял. И потому интересы государства (а первые лица государства всегда стремились по возможности их отстаивать) оказались в резком противоречии с интересами элиты.

Имея в виду это коренное противоречие, посмотрим, как развернулись события.

Ленин руководил Совнаркомом, поручив партийные органы Сталину – иными словами, действовал в духе второго решения. Через некоторое время он понял, что допустил если не ошибку, то по меньшей мере неосторожность: он понял, сколь чудовищные возможности получил Сталин, и пытался в последние месяцы жизни его сместить. Обстоятельства хорошо известны, я не стану их напоминать. Сталин одержал победу, и влияние партийных органов сохранилось в полной мере.

Но как только Сталин стал единоличным диктатором, уже его, Сталина, перестала устраивать эта конструкция. Сталину, как и любому правителю, совершенно не нужен был неприкосновенный аппарат из людей, которые не отвечают за сделанные ошибки, не нужны были указующие и не несущие ответственность органы. И следующим этапом политического конструирования стала схватка Сталина с ленинской гвардией, которая, напротив, была согласна считать Сталина лидером элиты, “первым из равных”, но отнюдь не хотела ни расставаться со своей неприкосновенностью, ни видеть Сталина в роли диктатора, властного над жизнью и смертью каждого из них. Сталин одержал победу, расстрелял своих противников, но проблема решена не была. Сталин решил совместить второй и третий вариант, сведя к минимуму первый. Роль партийных органов была максимально ограничена (именно под этим углом зрения надо рассматривать тот факт, что 13 лет не созывался съезд партии, годами не проводились пленумы ЦК). Могущество КГБ лишало партийцев (включая высшие кадры) неприкосновенности, но КГБ отнюдь не правил страной; он лишь создавал нужный Сталину противовес.

После смерти Сталина новые вожди намеревались сохранить ту же систему, предполагая, что править будет тандем Маленков-Берия. Партийные органы были поручены “серому” Хрущеву.

Однако на самом деле произошло иное. Очень скоро власть из рук государственного аппарата перешла в руки партийного.

    Это логично. Власть переходит из рук тех, кто делает дело – в руки тех, кто ни черта не делает, делать не умеет, и потому совершенно свободен заниматься интригами и подсиживанием. В советское время то были органы партии, сейчас – органы Верховной Рады. А основное соперничество возникло между аппаратами ВР и АП (еще один «контрольный орган», собирающий тех, кто работать не умеет).

Новые вожди хотели стать неприкосновенными. Они не хотели, чтобы каждого из них в любую минуту могли арестовать. А это означало, что созданный Сталиным баланс сил сразу же был нарушен: роль КГБ оказывалась ограниченной, даже пока Берия оставался в силе. Падение Берии окончательно нарушило баланс сил в пользу партийных органов: без помощи КГБ Совет Министров не мог равняться во влиянии с ЦК. И Хрущев “съел” Маленкова7, затем одолел остальных членов Президиума ЦК... и встал все перед той же проблемой.

Он пытался решить ее, заняв пост председателя Совмина.

После падения Хрущева некоторое время казалось, что имеется двоевластие Брежнев-Косыгин, но опять-таки быстро обнаружилось “неравенство весовых категорий”. Партия одержала окончательную победу над государственными структурами. И чтобы победа оставалась прочной, партия продолжала укреплять Советы - совершенно, как тогда казалось, бессильный и безобидный пережиток дней революции. То, что в известных условиях Советы станут самостоятельным игроком - тогда никто не предвидел.

Это окончательно фиксирует позднесоветскую конституцию. Не формальную конституцию – Сталинская конституция прекрасно существовала 40 лет, она никому не мешала8 – а настоящую конституцию (в смысле Лассаля): ту, которая может нигде не быть записана, но тем не менее строго соблюдается, потому что фиксирует реальное соотношение сил.

В чем же она заключалась? Это тема для диссертации, и не одной, а многих; это должны писать специалисты. Но пока они не взялись за дело, назову хотя бы некоторые важные статьи советской конституции.

1. Самое важное: страной правит партия и государственные органы. При этом одни дают указания, другие несут ответственность за то, что из этих указаний получилось. Эта черта настолько привлекательна для сильнейшей стороны, что она успешно перенесена в нынешний режим, только ту роль, которую играли партийные органы, теперь играет парламент. Он дает указания правительству, а оно отдувается за последствия9.

Однако «дьявол прячется в деталях», и рассмотрим теперь менее важные, но достаточно существенные статьи конституции.

2. Высшие органы. Главой государства является генсек. Должность эта пожизненная (по крайней мере, “при хорошем поведении”, как гласит английская формула). В то же время должность эта не наследственная (важная отличительная черта советской и пост-советской системы, к которой я вернусь дальше).

Рядом с генсеком – Президиум (Политбюро), совет высших вельмож государства.

  • Испанские гранды, избирая короля, читали ему формулу избрания, которую вполне могли бы повторить члены Политбюро, избирая одного из своих товарищей в генсеки:

    «Мы, каждый из которых равен тебе, а все вместе сильнее тебя, избираем тебя нашим королем и клянемся повиноваться тебе во всем, покуда ты будешь уважать наши вольности. Если же нет – нет. Si no - no.»

Однако Политбюро или Президиум только назначает кандидатуру нового генсека. Номинированный генсек назначается председателем похоронной комиссии предыдущего10. Таким образом стране сообщают о том, кто именно номинирован. Но утвердить генсека Политбюро неправомочно; это должен делать пленум ЦК.

Для удобства сношений с другими странами пост генсека совмещается с одним из высших государственных постов. Четыре вождя (Ленин, Сталин, Маленков, Хрущев) пытались совместить пост лидера с постом главы правительства – и всегда не очень удачно. Брежнев изменил систему, и совместил пост партийного вождя с «президентским» (стал главой Президиума Верховного Совета СССР). Изменил, может быть, из пустого тщеславия, чтобы его принимали по полной программе; но эта система оказалась удачно работающей, поскольку соответствовала основному принципу реальной советской конституции: одни дают указания, другие несут ответственность.

Но продолжим. Генсек имеет широкие права по назначениям, в том числе и членов Политбюро. В общем, его положение сходно с положением папы Римского в католической церкви. Папа тоже избирается пожизненно (хотя в бурные времена случалось, что тиару с папы снимали - если требовалось, вместе с головой); он вправе назначать (хотя и не смещать) кардиналов и епископов. Также и генсек не вправе самолично смещать членов Политбюро; подобные решения должны проводиться через ЦК.

Вообще, генсек совместно с Политбюро – отнюдь не вся власть. Есть еще ЦК, и любое важное решение становится легитимным только после того, как оно утверждено Пленумом.

Отчего? Прежде всего надо констатировать, что это факт. Факту можно давать разные объяснения, но нельзя делать вид, что факта нет.

  • В качестве аналогии напомню, что в средневековой Англии любой налог должен был быть утвержден парламентом. А если не утвержден? Можно было и без парламента; но практика показывала, что не утвержденный налог собирать труднее, и доход намного меньше. Короли предпочитали договариваться с парламентом. Правда, Карл I пытался править без парламента; но даже если оставить в стороне конец этого эксперимента (а конец был самый печальный), то надо сказать, что Англия 20 лет вынуждена была обходиться без внешней политики; для активной внешней политики нужны деньги, а денег у короля было в обрез.

Возвращаясь к советской конституции - именно ЦК и является парламентом – в средневековом смысле этого слова (скорее палатой пэров, чем палатой общин). Все важные решения должны утверждаться этим органом; в противном случае всегда может возникнуть вопрос о их нелегитимности11. Роль ЦК ограничена, и до тех пор, пока Политбюро более или менее едино, ЦК покорно утверждает решения, принятые им; но ЦК не безгласен, и в случаях раскола в руководстве он может играть решающую роль (прецеденты: схватка Хрущева с «антипартийной группой» в июне 1957 года, а также смещение Хрущева в 1964 году; «пражская весна» в Чехословакии, которая началась и того, что Президиум ЦК КПЧ оказался расколот и парализован, и политика спустилась на уровень ЦК). С другой стороны, ЦК необходим как высший орден страны, знак принадлежности к элите. Включение в его состав есть способ установить высокий статус политика (как графы и герцоги в средневековой Европе). Соответственно требуются низшие ранги: рядом с графами – виконты (vis-count, то есть этимологически и исторически – вице-граф), рядом с членами ЦК, но ступенью ниже – кандидаты в члены ЦК и члены Ревизионной комиссии… а также депутаты Верховного Совета СССР. Если искать аналогии, то можно сказать, что ЦК – это английская палата лордов, а Верховный Совет – палата общин.

  • Если рассматривать ситуацию с этой точки зрения, то становится понятным, что события 1989-1991 годов просто повторили в резко ускоренном варианте английскую историю: в Англии на протяжении нескольких столетий Палата общин одолела Палату лордов, - в СССР за 2 года Съезд народных депутатов одолел ЦК.

3. Начиная с 1957 года, установлен (а вернее сказать, восстановлен) принцип личной неприкосновенности высшего эшелона власти.

Опять-таки кто-нибудь спросит: чем же эта неприкосновенность была гарантирована? Ответ прост: всеобщим молчаливым согласием. Это более надежная гарантия, чем любая другая. (Все конституции мира держатся только одним: всеобщим молчаливым согласием их соблюдать).

Это произошло не сразу. Обратный процесс, как и прямой, шел постепенно. Напомню основные фазы прямого и обратного процесса.

Сразу после Февральской революции были запрещены все партии правее кадетов (октябристская в том числе). Это не означало, что их члены объявлены вне закона (собственно говоря, этого не было и при Советской власти, даже в самые мрачные ее годы), но принцип личной неприкосновенности был сразу же и радикально поколеблен революционной практикой. Октябрьская революция добила этот принцип. “Буржуи” стали “недо-человеками”; что касается трудящихся, то их неприкосновенность теоретически не отменялась, но ничем не была защищена.

Однако сохранялись права за представителями социалистических партий. Даже когда начались аресты меньшевиков и эсеров – их отправляли не в тюрьмы к уголовникам, а в “изоляторы”; предполагалось, что это не враги, а заблуждающиеся товарищи, за ними сохранялись известные права на протесты, на политические голодовки и т.п.

Но еще существеннее были защищены права членов ВКП (б). ЧК не могла арестовать коммуниста; сначала требовалось его исключить из партии. В ленинское время можно было казнить военачальника (в том числе и высокого ранга, какого-нибудь Ф. Миронова), но в отношении коммунистов высшего ранга действовал, фактически, принцип абсолютной неприкосновенности.

И Сталин поначалу мог только сослать – не расстрелять – Зиновьева или Радека. Когда Сталин в 1927 году потребовал суда над Троцким, большевистское руководство этому воспротивилось, и сошлись на компромиссе: высылка12. Только после февральского (1937) пленума ЦК Сталин получил возможность помимо контроля ЦК арестовывать высшее руководство. А попутно арестовывалось множество других людей.

Симметрично шел этот же процесс в обратную сторону после смерти Сталина. Когда пал Берия – он был казнен вместе со своими приближенными. Если скажут, что они это заслужили – то же можно сказать о Зиновьеве или Бухарине. Принципиальное различие в другом: в первом случае репрессии против высоких чиновников только начались, во втором – они уже завершались. И потому - в отличие от сталинских репрессий - за расстрелами приспешников Берия не последовал новый круг массовых репрессий.

Затем, когда Хрущев одолел Маленкова-Молотова-Кагановича – он ограничился их устранением с высших постов. И это стало нерушимым прецедентом.

Попытку поломать этот принцип делали Андропов, а затем Горбачев. (Я имею в виду, в частности, историю Гдляна-Иванова). Успеха они, в общем, не достигли. Принцип был поколеблен (в частности, арестом Чурбанова), но не уничтожен. На высшем уровне арестов не было вплоть до 23 августа 1991 года.

    Действительно ли этот принцип так плох?

    Мне трудно представить себе эффективные реформы в стиле Горбачева, исходящие от правителя, который знает: ошибочный шаг будет стоить ему не должности, а жизни. Такой правитель или вовсе не пойдет на решительные реформы (как Брежнев), либо будет их проводить в сталинском духе. Для гуманных реформ нужна атмосфера безопасности – хотя бы в высшем эшелоне.

    А главное - доказано: там, где нет гарантий неприкосновенности высших чиновников, мелкой сошке и вовсе надеяться не на что13.

4. Съезд партии, помимо зрелищной роли, имеет только одну важную функцию: освежить состав ЦК. Хотя ЦК имеет право сам менять свой состав (кооптация – как норма; исключение из ЦК – в особых случаях), но право это ограничено, и раз в 4-5 лет должен быть съезд.

    А велика ли зрелищная роль? Для американцев зрелищная функция партийного предвыборного съезда гораздо важнее его функциональной задачи (определить кандидата). И так как советская система в последние годы существования СССР конвергировала к западной – не следует ли нам говорить о том, что съезды КПСС сближались в этой функции со съездами республиканцев и демократов? Здесь требуется дополнительный анализ, с привлечением опыта Америки.

    (…)

Полет Гагарина

В начале своего опуса я заметил, что в современных учебниках по истории России («истории СССР», по-видимому, вообще не существует) запуску первого спутника и полету Гагарина уделены 1-2 строчки; в новом 600-страничном учебнике по истории России XX века эти события вообще не упомянуты14. И уж смешно было бы даже думать, что там будет упомянут полет Титова, первый выход в открытый космос…

Но, может быть, они и в самом деле не сыграли важной роли в истории?

Думать так – большая ошибка.

Я оставляю в стороне международный резонанс этих событий; он был колоссальным, но я пишу об истории СССР, а потому ограничимся внутренним резонансом.

Непосредственным результатом было значительное укрепление престижа власти, и ее единение с народом. Тогда практически не существовало версии «ОНИ запустили спутник»; все, от мала до велика, говорили, что «МЫ запустили». И это «мы» соединяло народ, власть и интеллигенцию.

И здесь – второе, и более важное следствие.

Если поднятие престижа власти было относительно кратковременным (власть, со своей обычной слоновьей грацией, слишком усердно эксплуатировала свой успех и добилась того, что он людям надоел, разошелся на анекдоты), то изменение отношения к интеллигенции стало долгосрочным эффектом.

После 1957 и 1961 года было навсегда и полностью покончено с образом «недопонимающего» интеллигента, который не понял революцию, который нуждается в том, чтобы как следует повариться в рабочем котле – чтобы стать более или менее полноценным человеком15.

В революционные годы даже там, где автор стремился изобразить интеллигента в благоприятном свете (желающих было немало) – он изображал его каким-то ученым-недотепой, который носит очки с толстыми стеклами, не видит того, что у него под носом, мало что понимает в окружающей действительности, но хотел бы добра. Типичный пример – доктор Гаспар Арнери в «Трех толстяках», который буквально «проспал» революцию, но все же помогает настоящим революционерам. Сравните доктора Гаспара с Гусевым из фильма «9 дней одного года», и разница бросится в глаза. Разница не столько в характере героя, сколько в его освещении. Гусев – положительный герой без всяких оговорок о его интеллигентской сущности.

Но это не всё. Режиссер, имея в виду выгодно оттенить героя, ставит рядом с Гусевым (актер А. Баталов) рафинированного интеллигента Куликова (актер И. Смоктуновский). Предполагается, что Куликов герой не то, чтобы отрицательный, но хуже Гусева.

Но зритель с этим не согласился. Он безоговорочно предпочел Куликова. Смоктуновский в одночасье стал «актером № 1» советского кино.

Может быть, просто один актер переиграл другого? Нет. В «Айболите-66» роль Бармалея (Ролан Быков) явно «вкуснее», чем роль Айболита (О. Ефремов). Но суть фильма в том, что быть гуманистом престижно; Бармалей отчаянно завидует Айболиту даже тогда, когда он, казалось, побеждает; а зритель соглашается: да, несомненно, врач Айболит стоит выше (он «престижнее»), чем бандит Бармалей. Попробуйте построить аналогичную конструкцию в каком-нибудь современном американском (или российском, на манер американского) боевике – боевик, где бы гангстер отчаянно завидовал доброму врачу; интересно, как бы отреагировали зрители!

Да, высокий престиж интеллигенции тоже оказался не вечен

  • Уже в 1970-е ситуация изменилась. И очень характерен в этом смысле фильм «Принцесса на горошине». В фильме использовано несколько сказок Андерсена, в том числе «Самое необыкновенное». Но смысл ее заменен на противоположный. У Андерсена искусство, даже разбитое и уничтоженное, выходит победителем, а крепкий, здоровый парень, который разбил чудо искусства – не просто гибнет, но гибнет униженный. В фильме крепкий парень побеждает, искусство гибнет безвозвратно.

    Это прямо противоположно и тому, что было в «Айболите-66». Фильмы 1970-х тоньше, пожалуй, глубже. Но утонченное искусство уже не способно за себя постоять; мысль о том, что «добро должно быть с кулаками», вызывает только презрительный смех… да нет, не презрительный смех, а тонкую ироничную улыбку. И интеллигенция теряет свой престиж, уходит в свою башню из слоновой кости.

Последствия в 1990-е годы оказались трагичными. В 70-е годы более престижной оказалась профессия мясника, еще позже – проститутки. Но высокий престиж интеллигенции держался лет 15.

Кем мы станем?

Историю 40-летнего хождения евреев в пустыне вспоминают часто. И делают из нее самые разнообразные выводы.

  • К примеру, у Солженицына в «Первом круге» сторонник Сталина с социализма Лев Рубин пишет стихи, в которых доказывает правоту Моисея: пусть народ роптал, но прав был не народ, а Моисей, который знал, что они все же придут, хоть и не скоро, в Землю Обетованную. – А профессор Челнов возражает: от Египта до Земли Обетованной можно дойти за несколько недель, от силы – месяцев. Выходит, Моисей их не вел, а водил по пустыне. Отсюда переоценка…

Сегодня из той же истории делают несколько иные выводы. К примеру, Семен Глузман, также со ссылкой на Моисея, пишет о том, что раба, мол, нельзя из себя выдавить, свободным нужно родиться…

А я… я вспомнил, чем кончилось это блуждание.

Вел ли Моисей своей народ, или водил? Конечно, водил (и в Библии, кстати, об этом сказано прямо). Цель его состояла в том, чтобы вымерло поколение рабов; этой цели он достиг. Родились новые люди; готов согласиться – то были уже свободные люди.

И эти люди обрушились на мирную Палестину, уничтожили ее города, предали их жителей “острию меча, так, чтобы не осталось души живой” и поселились на их месте.

Хотим мы этого?..


Может быть, мне скажут, что моя аналогия сомнительна? Самое малое, что я могу сказать: «не уверен в вашей правоте».

Моисей вырастил молодое и зубастое поколение. И то поколение, которое выросло после падения СССР – это также молодое и очень-очень зубастое поколение. От нас тут уже мало что зависит: «что выросло, то выросло». Но следует ли нам встречать это новое поколение приветственным гимном?


1 Разумеется, нет такой единой группы с едиными взглядами. Но надо же мне как-то назвать тех людей, политические взгляды которых стали сегодня более или менее официальной доктриной новой России или новой Украины.

2 Наблюдение это я сделал, читая недавно вышедшую в Москве книгу Фюре «История одной иллюзии». То же самое в небольшом учебнике: В. Хуторской «История России. Советская эпоха (1917-1993)» - революции (1917-1921) посвящено 48 страниц, событиям с 1921 по март 1953 - 67 страниц, а периоду 1953-1986 гг. - 23 страницы.

3 Может быть, кто-то спросит: почему нижней гранью я ставлю 1987, а не 1985 или 1991 год? Я не настаиваю на точности (для такого рода работы, как моя, различие в год-два вообще не является существенным), но выскажу мнение, что первые два года горбачевских реформ не выходят за пределы тех периодических, спазматических попыток реформы, которые совершали Хрущев, Косыгин, Андропов. Только начиная с периода гласности, т.е. с 1987-88 годов, ситуация начинает выходить из-под контроля партии, а изменения быстро приобретают характер необратимого распада системы.

4 Так бывает всегда: если в идеологии есть внутреннее противоречие, то есть возможность аргументировать противоположные позиции, не становясь еретиком. Это дает определенную свободу внутрипартийных дискуссий. А вот в 20-х годах ситуация была обратной: когда Ленин был превращен в идола, это не создало никаких внутренних противоречий, никаких неловкостей – зато государство оказалось в тупике.

5 Я перечислил те идейные течения, которые можно было исповедовать, не опасаясь ареста или даже увольнения с работы (если, конечно, соблюдать “правила игры” и не идти в своих убеждениях “до костра”). Поэтому я не упоминаю здесь не-русские национализмы - за них можно было дорого поплатиться. О них – несколько слов ниже.

6 Либеральной – именно в указанном смысле; если угодно – в смысле «гнило-либеральной идеологии», которая выступала не за решительный слом режима, а за его трансформацию к чему-то более приемлемому.

7 Повторю: именно в этом контексте следует рассматривать жалобы Хрущева и других партийных руководителей на то, что Сталин годами не созывал ни съезда, ни ЦК. В хрущевский период партийная система брала реванш за поражение, которое она потерпела в 1937 году.

8 Точно так же никому сегодня не мешает, что в конституции записаны все права человека. Мало ли что там написано?!

9 Варианты: президент назначает премьер-министра и дает ему указания, как управлять. Или: Администрация Президента дает указания, а правительство отдувается…

10 Эта роль аналогична роли местоблюстителя патриаршего престола в православии.

11 Так английский парламент утверждал все налоги, и так французский парламент регистрировал королевские указы - с правом вносить королю почтительные ремонстрации о том, что они противоречат законам королевства.

12 Сравни у Солженицына («В круге первом», «Князь-предатель»): «объявить врагом трудящихся и изгнать из пределов СССР; пусть там, на Западе, хоть подохнет». Эта статья, кажется, один только раз и была применена – к Троцкому.

13 Из разговора, случайно услышанного в автобусе:

- Надо, чтобы всюду был закон! Скажем, украл сын министра – сразу его к стенке!

Говоривший явно не понимал, что он в одной фразе совместил два непримиримых принципа…

14 Между тем, по опросам ВЦИОМа (позже – Центра Левады) в России, где опрашиваемым предлагали назвать самые важные события XX века в России – наиболее важным оказалась Победа в Великой Отечественной войне (77% в 1989 г., 85% в 1999 г.) Полет Гагарина – на 3 месте (35% в 1989 и 54% в 1999). Репрессии 1930-х годов в 1989 г. отметили 30%, в 1999 г. – 11%.

15 Процесс пошел уже после создания атомной бомбы. Но запуск спутника не просто закрепил достигнутое. После бомбы всякий разумный человек должен был задуматься: да, советские ученые оказали большую услугу советскому режиму; но не следует ли эту услугу расценивать как преступление? В случае с Гагариным этот вопрос отпал.












Copyright © 2002-2012 Киевский центр политических исследований и конфликтологии
Copyright © 2002-2012 Центр эффективной политики

При использовании материалов сайта ссылка на источник обязательна.






bigmir)net TOP 100